Обратный отсчёт 2 (СИ)

— Что ты сказал? Повтори, — попросил я внезапно севшим голосом. Меня посетило озарение, и на душе стало пакостно-тоскливо.
— Так ничего такого… — испугался Игнатьев моего возбужденного вида. — Это ж всем известно. Они, это ворье, и хотят конституции, на словах объявляя себя нейтральными. Чтоб все в их власти… Как в Европах… Действуют в связки с самыми влиятельными персонами…
  
Голос генерала звучал громко и отчетливо, но слова ускользали.
Как же я был слеп! Все же на поверхности. Генерал открыл мне глаза, кто заказчик если не моего убийства, то непрекращающейся в стране смуты.
Додумать все, разложить по полочкам, закидать Игнатьева вопросами я не успел.
Только открыл рот, как дверь из приемной, вопреки всем протоколам, распахнулась, и в кабинет вбежала княгиня Юрьевская с перекошенным, залитым слезами лицом:
— Оля! Ольгушенька моя! Убилась! Убилась!
 Глава 12 
Круглый столик отлетел в сторону. Я снес его, вскакивая с кресла, и Игнатьев не успел его подхватить. Так и замер с открытым ртом и протянутой рукой.
— Что? Где? — из моих уст вырвался какой-то древний, совсем нецивилизованный, то ли крик, то ли рев.
Ребенок! Ребенок в опасности! Дочка в опасности!
— В манеже! Упала с пони!
«В манеже? Причем тут манеж? Как Катя могла туда попасть?» — пронеслось в голове, но тут же пришло осознание: трагедия случилась, не где разводы принимал, а в Малом Эрмитаже. Там на первом этаже располагался манеж Зимнего дворца. В нем дети брали уроки верховой езды.
Я сломя голову рванул к выходу, оставив в кабинете растерянного Игнатьева. Выскочил в забитую людьми приемную. Сидевшие там телохранители вскочили.
— За мной! — бросил на ходу.
Офицеры тут же постарались взять меня в коробочку, громыхая сапогами по бесценному паркету. Сзади поспешала Катя.
— Мы в Манеж! Кто-нибудь, доктора туда!
Прапорщик Юрьевич тут же отделился от общей группы и, обогнав меня огромными прыжками, понесся к лестнице.
Залы исчезали за спиной один за другим. Попадавшиеся навстречу слуги замирали на месте. Но многие устремились за нами, и вскоре большая паникующая толпа почти дышала в затылок моей группе. Катя в своих юбках отставала все больше и больше.
Вот и висячий Зимний Сад, почти добежали. Я уже основательно запыхался, хватал воздух, не желавший проникать в легкие.
Малый Эрмитаж. Антресоль, с которой обычно наблюдали за экзерцициями на лошадях. Она была пуста.
Подскочил к перилам. Бросил взгляд вниз.
На песочной площадке столпилась группа дам — камер-юнгферы, няни, дети. В центре — девица Шебеко. У нее на коленях лежала голова Оли.
— Где лестница вниз? — зарычал во всю мощь сведенных болью легких.
— Туда! — показал направление кто-то из личников.
Спустились вприпрыжку.
Подбежал к расступившимся и громко прочитавшим женщинам.
— Что?
Я упал на колени, возложил руки на тело дочки.
Теплая!
— Без сознания, — подняла на меня заплаканные глаза Вава.
— Дышит?
— Да!
— Как все случилось? — сердце ходило ходуном, и отрывистые слова-вопросы вылетали с трудом.
— Она дурачилась. Захотела встать на седло. Пони дернулся, грум не удержал, и Оля упала спиной назад. И вот — лежит.
«Почему без шлема?» — чуть не вырвалось у меня.
Какой шлем, его еще не изобрели. Надо подсказать, чтобы хотя бы надевали пробковые тропические шлемы. Хоть какая защита для головы. И дать задание, чтобы разработали конный. Там ничего нет сложного. Зато сколько людей спасет от травмы!
Крутил в голове эти мысли, пытаясь отвлечься, пока гладил руки дочери.
— Папа? — девочка открыла глаза.
— Слава Всевышнему! — вырвалось у меня.
— Ты не будешь ругаться? — скорчила хитрую мордочку Оля. — И Ваню не накажешь?
— Кто у нас Ваня?
— Мой грум.
Ответить не успел. Рядом со мной, почти отталкивая, упала княгиня Юрьевская.
— Оля! Оля! — только и повторяла.
— Думаю, всего лишь небольшое сотрясение мозга, глаза не расфокусированы, — попытался ее успокоить. — И, конечно, спина. Ее тоже нужно проверить. Но песок мягкий, не думаю, что есть повреждения.
— У меня ничего не болит! — тут же сообщила Оля.
— Ну и славно! Но ты не спеши вставать. Полежи, — наградил м-ль Шебеко благодарным взглядом. Она ответила виноватым. — У Вавы коленки мягкие?
— Как подушка.
— Ну и прекрасно.
С кряхтением встал. Сделал пару шагов. И вдруг почувствовал, как нехорошо кольнуло под ребрами, и воздуха резко не хватило на вдох. Ноги стали как ватные, и потребовалось усилие, чтобы устоять.
Первым из телохранителей опомнился князь Вачнадзе, сунулся под руку, подхватил. Тряхнув смоляной бородой, страшно закричал:
— Лекаря! Лейб-медика сюда!
Доктор уже был в Манеже — не Боткин, а дежуривший сегодня старичок Каррель. Спешил на помощь к дочке, а занялся мной.
— Это приступ кислородного голодании. Чуть промедлим, получим приступ астмы, — тут же вынес вердикт, оценив синюшность моего лица, и принялся раздавать указания слугам: — Немедленно распорядитесь запустить паровую машину «колокола». Императора — туда! Зачем же вы, ваше величество, подвергли себя таким нагрузкам? Разве Боткин вас не предупреждал, что бег вам противопоказан?
Я виновато развел руками, чувствуя, что стало немного получше.
Про какой «колокол» сказал Каррель?
Память императора подсказала, что речь шла о «кислородной комнате» рядом с моей Гардеробной — о трехметровом металлическом цилиндре, вращающемся вокруг вертикальной оси. В него паровой машиной нагнетался сжатый воздух. Александру предписывалось сидеть в нем подолгу.
Что ж, пришло время познакомится и с этим чудом инженерной мысли.
«Комната» оказалась не лишенной изысков. Ждал увидеть стены из голого металла, а попал в помещение, отделанное стеганной материей с мягкой, пружинящей обивкой, с большим окном в частом переплете. Здесь был даже диван, столик и… телеграфный аппарат.
Герметичная металлическая дверь захлопнулась, отсекая внешние звуки и камеру-шлюз. Лишь откуда-то снизу доносился шум стучавшего «паровика». В «колокол» пошел сжатый воздух.
«Замуровали, демоны», — нервно хихикнул, усаживаясь на диван, и приготовился к долгому ожиданию.
Трудно сказать, был ли толк от моего пребывания в закрытом помещении с повышенным содержанием кислорода. Вроде, барокамеры — штука неплохая. Во всяком случае, позволяют спокойно подумать, ни на что не отвлекаясь. С дочкой, уверен, все хорошо, так что сконцентрируемся на политике.
Мысли вернулись к моменту, когда нас с Игнатьевым прервали.
Когда говорят о революции и упоминают евреев, у интеллигентных людей возникает чувство неловкости. Вроде, и есть прямая связь, но не хочется прослыть антисемитом.
Но причем тут антисемитизм? Народ еврейский тут не при чем. В ситуацию, которую мы обсуждали с Игнатьевым, вовлечена узкая кучка дельцов, сделавшая буквально из воздуха баснословные состояния в 60–70-е годы. Выскочили как черти из табакерки и давай грабить страну всеми мыслимыми и немыслимыми способами.
Покреститься? Запросто. Религия для них лишь рабочий инструмент. Точно также могут рассуждать в отношении спонсорства террора. Когда нет ничего святого, отчего же не подкинуть деньжат на революцию? Для них сотня тысяч — мелочь, даже говорить не о чем.
Для чего?
Все просто. Рыбка ловиться лучше в мутной воде, а в смутные времена легче скрыть свои темные делишки.
  
А если создать атмосферу страха? О, тут такие горизонты открываются! Чиновники трясутся за свою будущность, даже за жизнь и становятся очень покладисты. Судьи — миролюбивы, жандармы, кому по закону положено бороться, в том числе, с казнокрадством, — слепы.
Общепринятое мнение: бизнес железнодорожных магнатов и банкиров напрямую зависит от стабильности государства и поддержки правительства. Да, так оно и есть, если вы ведете честный бизнес. А если воруете? Да в таких масштабах, что и пером не описать? Кое-что можно придумать, если действовать с размахом. Зачем все время оглядываться и трястись от страха, когда можно всю энергию карательного аппарата перенаправить в другую сторону.