Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.
— Добренький вечерок! Чего изволите из салатиков? Есть бускетта с помидорами и базиликом, баклажан по-пармски с ветчиной, руколла с лисичками…
— А человеческой еды у вас нет? — осторожно спросил её я.
— Ольвье есть! — презрительно фыркнула носом подавальщица.
— Вот! Оливье и несите… — распорядился Лацис. — Побольше, сразу на троих.
— Так вам что, нести целый тазик? — уточнила ехидно официантка, насмешливо блеснув золотой фиксой. — А из горячего чего будете? Остались только телячья печень по-венециански, салтимбока с картофельным пюре, домашние котлетки…
— Хватит! — взмолился Лацис. — Вот, котлетки и несите! Побольше…
— Чего побольше? — уточнила девушка.
— Всего побольше. И чаю, прямо в чайнике. И хлеба?
— Вам какого хлеба — нашего фирменного, горячего фокачо?
— Нам бы черного…Нет, надо повара менять. — с уверенностью констатировал Лацис. — Повар, знаете, у нас здесь из бывших шпионов, он до ареста в итальянском генконсульстве работал. Там и набрался всяких безобразий…Хорошо хоть, эту самую, как её… пиццу, перестал печь! А то сварганит не пойми что — пирог, не пирог?… навалит туда все, что под руку попало, и как это можно было потом кушать? Или одними макаронами душил… Паста, говорит, паста!..А то я не знаю, что такое паста. Паста — она в тюбике…Ей зубы чистят!
Пока мы смотрели вслед ушедшей на кухню официантке (а зрелище того стоило! Как же некоторые барышни умеют интенсивно кормой вертеть! Влево-вправо, влево-вправо, раз-два, раз-два!) Вершинин, задумчиво вертевший в своих тонких, аристократических пальцах вилку, несколько смущенно спросил меня:
— Э-э… а все же, извините меня, старика…но как Вам удалось мою первую задачку решить? Без логарифмической линейки, в уме?
— Да, ерунда… — смущенно ответил я. — Тангенс угла отклонения я в уме вычислил, а таблицу десятичных логарифмов я наизусть знаю…Выучил.
— Но ЗАЧЕМ Вам это было надо? — изумился старый артиллерист.
(…Зачем… Когда человека, связав «салазками», так, что его пятки прижимаются к затылку, спускают по обледеневшей лестнице с Секирки (Секирная гора, она же Голгофа — крутая возвышенность на Анзерском острове Соловецкого архипелага. Прим Переводчика), это — лютая смерть…Хуже неё — только когда раздетого до исподнего зэка привязывают летом на болоте, «на комарика». Тогда смерть приближаться будет гораздо дольше…Мало кто на болоте умирал, не сойдя предварительно с ума.
Но уморить на Соловках могли и не прибегая к таким экзотическим способам.
Например, отправив в кандей. (Карцер. Прим. Переводчика).
Всего лишь на одну ночь! Чего уж там, всего-то не струганные нары, из одежды — солдатское бязевое белье…Только вот в окне, кроме решетки, ничего нет! Летом оно бы и ничего, только вот ледяная вода под ногами плещется. Зимой эта вода замерзает.
И ты замерзнешь, если присядешь хоть на минутку! Присел, значит уснул. Значит, утром твой мерзлый труп вытянут и сложат под башню, в штабель, до весны…
Вот я и ходил из угла в угол, босиком по льду, всю ночь. От стены, покрытый потеками желтого от мочи льда, до стены, покрытой искристо сверкающей даже под тусклым светом семисвечовой лампочки изморозью. А чтобы не уснуть, учил наизусть таблицу десятичных логарифмов, которую мне вертухай в кормушку подкинул — мол, образованные без чтения скучают…)
… — Да так! — грустно ответил я Вершинину. — От скуки выучил…
— И еще вопрос. — на этот раз Вершинин смотрел на меня тяжелым, немигающим взором. — Вы у красных… мн-э-э… воевали?
— Да, пришлось.
— Где?
— Восточный фронт.
— Значит, встречаться в бою нам с Вами не доводилось… И слава Богу! Я-то сам у Антона Ивановича (Деникин. Прим Переводчика) был, с самого начала и до самого Новороссийска… И что же, Вы и награды от красных имеете?
— Никак нет. Оказался недостоин. Да если бы и вручили — я всё одно считал бы невозможным носить знаки отличия за участие в братоубийственной Гражданской войне…
— Ну, ведь Добровольцы орден Св. Николая нашивали, и еще Кресты за Первый Поход…
— Постойте, постойте…, — очень удивился Лацис. — Как же это, Вы сказали, «оказался недостоин»? Вам же, Валерий Иванович, в двадцатом вручили Почетное революционное оружие, пистолет системы Браунинг номер семь, от лица РВС Республики?
— А я его потерял.
— Как же это Вы, батенька…, — довольно поцокал языком Вершинин. — А вдруг его дети бы нашли?
— Не нашли бы. Я его над омутом обронил…, — издевательски усмехнулся я.
Вершинин еще немного помолчал, пожевал сухими губами, потом спросил, чуть понизив сострадательно голос (видно было по всему, что он уже ко мне был душевно расположен):
— Вы ведь, штабс-капитан, верно, были насильно мобилизованы? М-нэ-э… Полагаю, у Вас комиссары семью в заложники взяли?
— Никак нет. Перешел к красным добровольно.
Вершинин выпрямился на стуле, сухо сказал, без всяких эмоций:
— Извольте объясниться.
— Господин…
— Подполковник.
— Слушаюсь. Господин подполковник, известен ли Вам чисто технический термин: «смазать рельсы»?
— Это что-то…железнодорожное?
— Так точно-с. Это берутся пленные красноармейцы, человек двести-триста, и приколачиваются к шпалам…
— Как это — приколачиваются? — не понял меня Вершинин.
— Гвоздями-с. Пробитыми сквозь руки и ноги. Так, чтобы тело лежало на рельсах. Лицом вверх. Потом в рубку паровоза поднимаются господа офицеры и пускают машину. Медленно так, медленно… Чтобы люди все видели, слушали ХРУСТ и крики, осознали, что с ними делают… Кто из красноармейцев сумеет с мясом и обрывками костей вырвать конечности и выскочить из-под колес, тех потом не убивают. Смеются — мол, это их Господь спас…(Грязная коммунистическая пропаганда. Прим. Редактора).
— Вы что же, ЭТО сами видели? — брезгливо спросил меня подполковник.
— Никак нет! Я хоронил ТО, ЧТО осталось…на протяжении трехсот метров.
— Ну-ну… красные ведь тоже не отличались евангельской кротостью. В «капусту» нас рубапи…(По словам нашего военного консультанта, кап. жандармерии Х. Ирмолайнена, «рубить в капусту» — это присущий только диким «rusci» зверский способ расправы. Означает он следующее. Казнимого привязывают под мышки и невысоко подвешивают над землей, так, что можно легко крутануть жертву. Русский «kazak» берет шашку и наносит жертве легкими секущими ударами сверху вниз по бокам, спине, животу увечья, так, что пласты мяса и кожи повисают, как капустные листья. Обрубаются нос и уши, пальцы рук и ног, из надрубленного живота медленно выползают кишки…Прим. Редактора [12]).
— Добровольцы знали, на что шли, господин подполковник. А вот как расправлялись колчаковцы с русскими мужиками? С калеками Империалистической, стариками, детьми? Людям загоняли оглобли в задний проход, четвертовали, кастрировали, сдирали кожу…войдешь в село, а там …Вырванные глаза, обрезанные уши, обгорелые ноги, прибитые к бревну над костром (Грязная коммунистическая пропаганда. Прим. Редактора). Как казнили женщин, я уже умолчу…
— От чего же? — ледяным голосом спросил меня Лацис. — Расскажите. Господину подполковнику будет полезно послушать…
— Извольте. Просто изнасиловать, потом отрезать груди и гениталии — это было милой шалостью! Колчаковцы любили, пригвоздив мать к стене дома, у неё, еще живой, на коленях заживо распилить её детей…Еще любили, изнасиловав девушку, вырвать ей глаза, отрубить пальцы и запихнуть всё это в глотку её жениху…А особенно любили делать это с семейной парой! При этом самый цимес, если жена беременная. Тогда можно было, аккуратно вырезав плод, скормить его на глазах мужа собакам, а то, поджарив, запихать в рот отцу, клещами разомкнув ему зубы … [13] (Грязная коммунистическая пропаганда. Прим. Переводчика и Редактора).
— Извините.
Побледневший Вершинин стремительно поднялся и вышел из-за стола.
Чё-то и мне котлет кушать расхотелось… — с сожалением произнес Лацис. — Но мотивы Вашего вступления в РККА мне теперь стали гораздо, гораздо понятнее!