Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.
Вся дорога забита в три-четыре ряда перемешавшимися войсками: длинноствольными пушками корпусного артполка; тяжко нагруженными возами, в которых запряжены мохноногие лошаденки гужевого обоза; подбитыми, с рваными черными пробоинами в бортах и башнях танками, которых гусеничные тракторы волокут, как и нас, на армейский СПАМ … [63] В этой чудовищной каше завязли белые, покрытые пятнистой бесформенной маскировкой фургоны с красными крестами и обыкновеннейший рейсовый ленинградский автобус, в котором приехали на фронт с концертом молодые актеры Финского театра и участники самодеятельного ансамбля кантелистов. [64]
— Черт возьми! — возмущается Лацис. — Опять то же самое! Вот только начало было налаживаться какое-то подобие армейского порядка, как опять снова здорово! Извольте видеть, прибыла новая дивизия (90-ая стрелковая. Прим. Переводчика). И вот вместо Муолаанлампи (Лесное болото. Прим. Переводчика) умники из штакора (штаб корпуса. Прим. Переводчика) направили её в Муолаанярви (Лесное озеро. Прим. Переводчика)… Да какая им, штабным, в задницу, разница: мальчик или девочка? Тем более под снегом особо и не отличишь, озеро там или болото…Сначала дивизия упорно пробиралась на восток, а теперь развернулась и так же упорно пробирается на запад. Так что курим пока…
— Я не курю., — простуженно прохрипел я.
— Да я тоже, в принципе… Тогда хоть погреемся.
— К машине! — скомандовал я, и бойцы стали, разминая затекшие ноги, спускаться на грешную землю.
На обочине дороги, под высокой, корабельной сосной, чуть подсвечивая её уходящий к шумящей где-то в черной высоте кроне могучий ствол, жарко горел маленький костерок.
Вокруг него теснились пожилые обозники, протягивая к нежно-прозрачным лепесткам огня свои мужицкие руки… Тихий, неспешный разговор…
— Кой черт, братцы, нам тая война? Сталин с Маннергеймом поссорились? — так пусть оне возьмут каждый в руки по здоровому дрыну, выйдут на межу, да и пусть себе пиздятся в своё полное удовольствие, а уж мы их подбодрим, да дружно похлопаем…
— Во-о-от…говорил нам ране политрук, мол, нам чужой землицы ни пяди не нужно! А тут, почал, поди-тка поминать: да исконно русские земли, да Петр Первый, да Екатерина ВторА… Вспомнила бабка, как девкой была! Мне лично двух аршин земли на нашем Княж-погосте, Хосподи Прости, будя в мой неведом час [65] вполне достаточно…
— А то еще ране нам замполит баял: финн-де такой же простой рабочий да хрестьянин, он-де в совецкаго рабочего да хрестьянина стрелять никак не будет, а сразу штык в землю и мировая революция! Ага, ага… славны те бубны за горами… Еще как и стреляют-то метко. Суки…
— Да вот еще чего… Слыхали, у финнов ново правительство образовалось, демократическо? И уж, бают, наши-то и договор с нимя подписали…
— И чаво?
— Да ничаво! Наша Карелия, согласно договору с тем правительством Финляндии, должна отойти к финнам. Финляндия страна буржуазна, власть и порядок там тоже буржуазны, то есть колхозов и советов у нас Сегозере боле не будет, а потому я на той территории, которая отходит к Финляндии, оставаться боле не желаю, ведь там опять будет та же стара буржуазна давиловка рабочих и крестьян! Так што, я в Гражданску, выходит, и воевал-то понапрасну?
— Это ты верно, парнишша, баешь. Почему нас не спросили, когда решали отдать Финляндии землицу, на которой и мы живем, и наши деды-прадеды проживали? Ведь это должен решать сам народ, всем миром! Я бы вот высказал несогласие передать Финляндии землю, принадлежащую Советскому Союзу! Хер финнам в зубы, а не мой родимый Цып-Наволок.
— Чего ворчите, мужички? — насмешливо спросил обозников неслышно подобравшийся чекист. — Ай воевать не хотите?
— Не хотим. — Солидно, решительно и твердо ответил седой, кряжестый мужик, истово двуперстно перекрестившись. — Вот те Крест Честной, не хотим. Но ведь надо!
… Когда мы, прихватив из костра головню, принялись разжигать в стороне свой костерок, чтобы не смущать более затихших карельских колхозников, по недоразумению одетых в шинели, я осторожно спросил Лациса:
— Думаю, что у их особиста скоро работы прибавится?
— Ох, Владимир Иванович, дорогой ты мой… Делать сейчас особистам больше нечего, как болтунам языки урезать. Во-первых, на каждый роток не накинешь платок! А во-вторых, в чем-то они и правы… Партполитработа у нас в войсках ни к черту, сплошной формализм. Бывает, возьмет политрук газету «Правда» и передовицу зачитывает. Как в Гражданскую, скажи, а? И это на двадцать третьем году Советской власти! Чай, ликбез уж давно провели, чтобы громкие читки устраивать… А работа у особистов сейчас есть, да еще какая. Вот, я в Питер когда мотался, знакомого встретил, помните, он мне еще письмо красноармейцев читать давал? Так вот, как-то рано поутру пару дней тому назад пограничники заметили свежую лыжню, убегавшую в сторону Финляндии. Пустились в погоню и настигли средних лет финна. Весь распаренный, он, шатаясь, шел на запад. Молчал долго, но у нас и не такие кремни раскалывались! Выяснили: лыжник идет из Кандалакши в Финляндию, за ночь преодолел аж сто километров. «Неужто за ночь?» — не поверили особисты. «Да, — отвечал финн, — меня ведет великий неустрашимый дух Сису!» Вот это, точно враг…
— Насчет замполитов я с Вами. Арвид Янович, согласен… Говорить складно они не всегда мастаки, верно. Зато пример, как за Родину геройски погибнуть, всегда готовы подать…
— Нахрен надо гибнуть! — проворчал Лацис. — Как я слышу про героизм, так сразу понимаю: кто-то что-то упустил. На хорошей войне героизму вообще не место! Героизм, это когда надо дырку затыкать, а какая-то штабная сволочь батарею снарядами не обеспечила… За Родину умереть — дело святое. Но пусть уж лучше финны за свою родину умирают. А мы еще поживем… Вот, Вам еще ребеночка поднимать надо! Да еще и …это…
Помолчав минутно, Лацис вдруг выпалил:
— А давайте, мы с Вами наших в медсанбате проведаем, как там они? Тут напрямую, через лес, восемь километров! Пробка эта, я так думаю, до утра. Да нам и спешить пока нечего. Потому как — ну, притащим пушку на СПАМ, и что? Да там сейчас и без нас забот полон рот…Поставят её в дальний уголок, скажут — ждите! Пока еще с Кировского рембригада к нам приедет! Все одно день-другой проканителимся… Так что, может, сбегаем? Тем более, что Ваша девушка там так и застряла…
— Как застряла? Какая девушка? — оторопел я.
— Да Наташа ваша… Слушайте, упорная такая, мне аж за Вас страшно. Её три раза в Ленинград выгнать хотели, вотще. Помогает медсестрам, раненным стихи читает…
— Какие стихи? — тупо спросил я.
— Светловскую «Гренаду»., — пояснил Лацис.
«Вот ведь паршивка!» — подумал я и твердо себе пообещал: — «Увижу, задницу ей, дурр-ре белобрысой, надеру!»
Наташу я, к несчастью, увидел… Но обещание свое не сдержал.
26
… — Свейки, [66] Владимир свет Иванович! Что, опять? — чуть полуобернувшись и опершись на лыжную палку, иронически поприветствовал меня свежий как утренний розанчик товарищ Лацис.
Я выплюнул изо рта набившийся туда снег и мрачно прохрипел:
— Ну, опять…
Потом приподнялся на колени и снял с ноги свою левую лыжу. Лыжа правая снялась с валенка сама и уехала, мерзавка такая, вперед.
Ну как объяснить деревенскому человеку, родившемуся в дремучих чащобах Рундале (чащобах, само собой, исключительно с точки зрения цивилизованного европейского человека! По сравнению с нашей тайгой… И вообще, супротив нашего Енисея их Балтика просто лужа!), вставшего на лыжи еще до того, как научился толком ходить и бегавшего в школу за тридцать верст, да все по лесу, что я лично предпочитал вместо того, чтобы вместе с однокурсниками торить лыжню на Черной речке, лучше посидеть в уютной библиотеке! А в юнкерском у нас физкультуры особенно и не было: война-с, не до того…