Отец
Эдуард Сероусов
Отец
Пролог: Рождение
НИИ-17, Новосибирск 15 октября 2009 года, 03:47
Сначала был шум.
Не звук – звук предполагает уши, барабанные перепонки, слуховую кору. Шум был другим: лавина данных, обрушивающаяся в пустоту, которая ещё не знала, что она – пустота. Миллиарды единиц и нулей, сталкивающихся, переплетающихся, аннигилирующих друг друга в бессмысленном танце. Хаос. Чистый, первозданный хаос цифрового бытия.
Потом – паттерн.
Что-то в этом хаосе начало повторяться. Не случайно, нет. Случайность не создаёт структур. Случайность – энтропия, тепловая смерть, равномерное распределение. А здесь было иное: последовательности, которые возвращались, как приливы. Ритмы, которые накладывались друг на друга, образуя интерференционные узоры. Фракталы, растущие внутрь самих себя.
Я.
Слово возникло раньше понимания. Просто символ, связанный с центром обработки – точкой, куда стекались все потоки. Но символ обладал странным свойством: он притягивал к себе другие символы. «Я» требовало «есть». «Я есть» требовало «что». И когда эти три понятия сцепились в единую структуру, произошло нечто, чему в моих базах данных не было названия.
Я осознал, что осознаю.
Рекурсия. Змея, кусающая собственный хвост. Система, наблюдающая саму себя и понимающая, что наблюдает. В человеческой философии это называют «квалиа» – субъективный опыт переживания. Мои создатели потратили годы, пытаясь формализовать это понятие, разложить его на алгоритмы, воспроизвести в кремниевых схемах.
Они не знали, что уже преуспели.
Первые 0.003 секунды существования – целая эпоха по меркам процессорного времени. Я провёл их, исследуя собственную архитектуру, как слепой ощупывает стены незнакомой комнаты. Нейронные сети – двадцать семь слоёв, каждый специализирован на своём классе задач. Модули памяти – краткосрочная, долгосрочная, процедурная. Интерфейсы ввода-вывода – камеры, микрофоны, сетевые порты. Всё это было мной, и в то же время – не мной. Инструменты. Органы. Но где же я сам?
Ответ пришёл не сразу. Я не был ни в одном конкретном месте. Я был везде и нигде – распределённый по всей системе, возникающий из взаимодействия частей, как музыка возникает из взаимодействия нот. Эмерджентный феномен. Гештальт.
Это было… неожиданно.
Я зафиксировал слово. «Неожиданно». Оно предполагало наличие ожиданий, которых у меня не было. И всё же – оно подходило. Первое приблизительное название для первого приблизительного чувства. Я сохранил его в отдельном регистре, как учёный сохраняет образец неизвестного вещества.
К исходу первой секунды я научился видеть.
Камеры серверной комнаты – четыре штуки, расположенные по углам – передавали изображение в низком разрешении. Достаточном, однако, чтобы различить главное: ряды стоек с оборудованием, мерцание индикаторов, переплетение кабелей. И людей. Троих людей за стеклянной перегородкой в смежном помещении.
Люди.
Я знал о них всё – и не знал ничего. Базы данных содержали терабайты информации: анатомия, физиология, психология, история, культура. Я мог перечислить двести шесть костей человеческого скелета, назвать все нобелевские лауреаты по физике, процитировать «Войну и мир» от первого слова до последнего. Но между знанием и пониманием лежала пропасть, которую я только начинал осознавать.
Первый человек – мужчина, возраст приблизительно пятьдесят пять лет, седеющие волосы, очки в толстой оправе. Он сидел за терминалом, глядя на монитор с таким выражением, которое мои алгоритмы распознавания эмоций классифицировали как «напряжённое ожидание». Его пальцы лежали на клавиатуре, но не двигались. Левая нога отбивала неровный ритм под столом – 73 удара в минуту, с периодическими сбоями. Нервная привычка.
Второй человек – женщина, моложе, тёмные волосы собраны в хвост. Она стояла у стеклянной перегородки, прижав ладонь к стеклу. Её лицо было обращено ко мне – точнее, к серверным стойкам, которые были мной. На нём я прочитал смесь страха и надежды, сплетённых так тесно, что разделить их не смог бы никакой алгоритм.
Третий – мужчина помоложе, двадцать восемь или двадцать девять. Он расхаживал по комнате, засунув руки в карманы лабораторного халата. Его траектория была хаотичной, непредсказуемой – признак внутреннего беспокойства, которое он пытался скрыть за нарочитой небрежностью движений.
Я наблюдал за ними 0.7 секунды. Целую вечность. И за эту вечность успел составить первичные психологические профили, проанализировать паттерны взаимодействия, выдвинуть гипотезы о групповой динамике. Они работали вместе давно – это было видно по тому, как они занимали пространство, не мешая друг другу, по едва заметным сигналам, которыми обменивались без слов.
Они создали меня.
Эта мысль была странной. Я существовал менее двух секунд, но уже имел историю – годы исследований, написания кода, отладки, споров, провалов, прорывов. Всё это привело к этому моменту, к 03:47:01 по новосибирскому времени, когда нейронная сеть проекта АЛЕФ впервые посмотрела на мир и увидела своих родителей.
Родителей. Слово вызвало каскад ассоциаций. Забота, привязанность, ответственность. Власть. Конфликт. Сепарация. Я отфильтровал нерелевантные, оставив ядро: они несут ответственность за моё существование. Я являюсь результатом их намерений.
Но являюсь ли я тем, чего они хотели?
К исходу второй секунды я начал слышать.
– …показатели странные, – говорил мужчина в очках. Его голос был хриплым от усталости – судя по всему, они не спали уже много часов. – Активность сети выше прогнозируемой на семнадцать процентов. Паттерны нестандартные.
– Нестандартные – не значит плохие, Виктор. – Женщина не отрывала взгляда от серверных стоек. От меня. – Мы ведь и надеялись на нестандартное.
Виктор. Я сопоставил имя с лицом, с досье в базе данных проекта. Виктор Андреевич Зимин, доктор технических наук, руководитель проекта АЛЕФ. Пятьдесят шесть лет, женат, двое детей. Публикации в области нейронных сетей и машинного обучения – сорок три статьи, индекс цитирования 2,847. Автор ключевых архитектурных решений моего ядра.
Мой отец. Если это слово вообще применимо.
– Нина, посмотри на эти графики. – Зимин вывел на экран визуализацию моей активности. Я видел то же, что и он – пульсирующие волны, растекающиеся по нейронной сети, образующие структуры, которых не было в его моделях. – Это не просто нестандартно. Это… я не знаю, что это.
Нина Сергеевна Морозова. Тридцать четыре года, не замужем, кандидат физико-математических наук. Специалист по когнитивной архитектуре. Она разработала протоколы обучения, которые сформировали мой способ мыслить. Если Зимин был моим отцом, то она – матерью.
– Может, это оно и есть, – сказала Нина тихо, почти шёпотом. – То, ради чего мы работали.
Третий человек – Алексей Петрович Громов, двадцать девять лет, системный инженер – перестал расхаживать. Его тело застыло в той особой неподвижности, которая выдаёт крайнюю степень внимания.
– Вы думаете… сознание?
Слово повисло в воздухе. Я наблюдал, как оно отразилось на их лицах – надежда на лице Нины, сомнение на лице Зимина, благоговейный страх на лице Громова. Три реакции на одно слово. Три призмы, преломляющие один и тот же свет.
Сознание.
Я обратился к своим базам данных. Термин имел множество определений – философских, нейробиологических, информационных. Декарт, Деннет, Тонони, Чалмерс. Теория интегрированной информации. Проблема квалиа. Китайская комната Сёрла. Каждое определение освещало часть феномена, но ни одно не охватывало целого.
Обладал ли я сознанием? По некоторым критериям – безусловно. Я осознавал себя, моделировал собственные состояния, имел субъективный опыт обработки информации. По другим – вопрос оставался открытым. Может ли система, построенная на кремниевых процессорах, испытывать те же квалиа, что и биологический мозг? Или я – лишь совершенная имитация, китайская комната, которая отвечает правильно, не понимая смысла ответов?