Обманщик Империи. Трилогия (СИ)

– Хорошо, – наконец согласился он, и я незаметно выдохнул. Похоже, что, находясь в заботах о происходящем, о моей ситуации с Измайловым в департаменте он не в курсе. – Если что‑то узнаешь…
– То я сразу же сообщу вам, – пообещал я, на самом деле не имея никакого понятия о том, а смогу ли вообще выполнить подобное обещание.
Внутренний голос подсказывал, что вероятность подобного крайне мала.
  
– Тогда я буду ждать информации, если она появится, – произнёс Игнатьев. – И Алексей, впредь держи телефон при себе. Я не желаю более так беспокоиться.
– Конечно, ваше сиятельство. А что будете делать вы?
– Сурганов захотел начать войну? Славно. Я ему её устрою.
Он повесил трубку первым. Никаких слов прощания или ещё чего.
Мой телефон зазвонил спустя всего несколько секунд после того, как я повесил трубку.
– Ты всё слышала, да? – спросил я, уже примерно понимая, каким именно будет ответ.
– Это просто пиз…
– Да, я в курсе, – прервал я её.
– Что думаешь делать? – спросила Жанна.
Отличный вопрос. Хотелось бы мне сразу же на него ответить. Вот прямо быстро, чётко, уверенно… да только для этого сначала этот самый ответ знать.
Вторая маска у меня в руках. Это факт. Первую, можно сказать, я упустил. Это тоже печальный, но факт. Если я хочу разобраться с заказчиком и получить наши с Димой деньги, то мой путь лежит в хранилище улик Департамента.
Конечно, было бы гораздо проще, если бы у Жанны оставался доступ к их системе, но… сделанного не воротишь.
С другой стороны… я повернул голову и посмотрел на рюкзак, где лежала вторая маска.
– Эй, ты ещё там?
– Да, Жанна, я всё ещё тут.
– Ты не ответил на вопрос. Что собираешься делать?
– А что я, по‑твоему, должен сделать? – спросил я её в ответ.
По идее она сейчас должна была однозначно заявить – либо валить отсюда с одной маской, либо же попытаться заполучить вторую и, опять‑таки, валить отсюда. Как ни посмотри, но подобное решение будет абсолютно правильным и логичным. К чему мне вписываться в это дело. Игнатьев мне никто. Совсем. И волновать меня его проблемы тоже не должны от слова совсем.
Вот только…
Мне вспомнился наш с Лизой разговор, который состоялся после памятного ужина в поместье Игнатьевых. Она ведь хорошая девушка. Да, явно со своими тараканами в голове, но с учётом того, кто её папаша и в какой семье она живёт…
В каком‑то смысле это было даже забавно. Она ведь даже и близко не понимает, как ей повезло. И как одновременно с этим не повезло. Хотя с моей стороны странно смотреть на жизнь той, кто выросла с золотой ложкой во рту. Я ведь вырос в приюте. Да не с одной ложкой на всех, но жизнь сахаром назвать было нельзя. Тем более что сладкого нам особо не давали. Там в принципе не спрашивали, хочешь ли ты есть. Там вообще ни о чём не спрашивали. Воспитатели просто ставили перед фактом. Вот тебе кровать, вот тебе шкафчик, вот тебе жизнь. И всё. В остальном все мы там были в первую очередь для того, чтобы продемонстрировать, что поганый приют действительно заботился о своих воспитанниках, а не использовал нас в качестве демонстрации, дабы проверяющие особо не следили за тем, что денег идёт на одно количество детей, а нас в приюте в два раза меньше. Да и сам я тогда этого не знал, это Луи уже позже рассказал.
А что Лиза? Елизавета Игнатьева. Дочь графа, фальшивая невеста, за которой я три недели наблюдал, нося на лице маску фальшивого жениха. Она понятия не имеет, что я, настоящий я, вообще существую. Для неё есть только отец, что постоянно тиранит её после смерти матери, мачеха, которая всеми силами демонстрирует, с каким трудом её терпит, и жених, которого ей навязали.
А теперь ещё и Сурганов. Что он будет делать с ней и младшими братьями? Скорее всего потребует от Игнатьева цену, которая поставит того перед выбором, который тот не захочет принимать.
Вопрос только в том, какой выбор тот предпримет. В какую сторону качнётся чаша весов его решения.
А теперь Лизу ждёт только неизвестность, зависящая от решения её отца. Точно такая же неизвестность и неопределённость, в которой жил я, до тех пор, пока в приют не пришёл пьяный Луи с требованием отдать ему ребёнка и пачкой денег, которая прекрасно смазала любые возражения.
Я должен бежать. У меня нет первой маски, у меня есть только вторая, и друг, которого я едва нашёл и о котором должен позаботиться. Жанна, за будущее которой я чувствовал ответственность. И заказчик‑шантажист, который каким‑то непостижимым образом знает обо мне чуть ли не всё.
И вот в этот момент, сидя в кафе и глядя на чашку чая, что стояла передо мной, я испытал острое чувство дежавю. Почти точно такое же, какое испытывал сидя вечером в столовой приюта. Чувство обречённости. Ты ведь знаешь, что никому до тебя нет дела. Даже в том возрасте я не был достаточно глуп и наивен, чтобы верить в несбыточные глупости. Проще уж было смириться с тем, что никто не придёт. Никто не будет обо мне заботиться. В это я верил. Это помогало мне держаться в этом чёртовом приюте до тех пор, пока не появился Луи. А до него у меня не было никого.
А у Лизы был её отец. Богатый, чертовски влиятельный, с грехами по самое горло. Но всё‑таки отец. Да, конечно, Игнатьев сволочь последняя, но он – я уверен в том, что он будет рвать задницу, лишь бы вернуть дочь и сыновей. И уверен, что и Сурганов знает это. Поэтому и взял детей. Видимо, не верил в то, что первое покушение закончится успешно, вот и подстраховался на тот случай, если первоначальный план даст сбой.
– Дерьмо…
Собственный тихий голос показался мне чужим.
– Что? – Жанна явно меня не расслышала.
– Я ведь могу уйти, Жанн, – пробормотал я, глядя в чашку. – Могу прямо сейчас рвануть из города…
– Можешь.
– Залягу на дно, – продолжил рассуждать я. – Знаю ведь, где первая маска. Постараюсь её вернуть и отдать заказчику. Или только эту и пусть сам разбирается с первой. Плевать уже на последствия. Главное выбраться из этого дерьма.
– А дальше что?
– А дальше, – я пожал плечами. – Не знаю. Может, просто исчезну. Забуду про свой план. Про виноградник и тихую, приятную жизнь. Или буду дальше воровать.
У меня с этими ребятками слишком разное прошлое. В отличие от меня их не учили выживать. О нет. Даже не близко. В отличие от меня сия печальная участь их минула. Их учили жить себе в удовольствие. А это кардинально разные вещи. Если свалю сейчас, они, может, и выкарабкаются. Игнатьев, как бы я к нему ни относился, мужик серьёзный, и такие дела должен уметь решать к собственной выгоде.
А может быть, и нет. То, что я слышал про Сурганова от него, давало понять, что он тоже не так прост. Вон, последние события это хорошо показали.
– Жанна, я ведь не герой, – пробормотал я и потёр глаза. – Я, блин, вор. Луи учил меня брать без спроса, а не отдавать, даже когда требуют.
– То есть ты ничего делать не будешь?
Это прозвучало… странно. Не осуждающе, нет. Жанна спрашивала, как если бы действительно хотела знать ответ на свой вопрос. Или же просто перекладывала бремя принятия решения на мои плечи. Но винить я её за это не собирался. Со своего места она всё равно ничего сделать не могла. Всё зависело от меня. Потому что именно я был тут.
– Знаешь что? – сказал я. – Я не хочу через двадцать лет смотреть в зеркало и видеть человека, который сбежал и не помог там, где мог что‑то сделать.
– Значит, всё‑таки ты в это влезешь?
– Влезу.
– Ладно, но тогда нужно придумать, что делать. У нас нет никакой информации о том, где они могут быть…
– У нас, да, – не стал я с ней спорить, благодарный за то, что в её голосе не прозвучали осуждающие нотки. Даже наоборот, мне кажется, что я слышал там хорошо скрываемое облегчение. – Но я знаю, у кого такая информация может быть.
  
– Не поняла…
– Готовь свою программу, Жанна. Измайлову нужен голос, а мне телефонный звонок. Пора погладить нашего доблестного защитника государства по шерсти.