Рай с привкусом тлена (СИ)

— А если выпадет копье?
— Тогда вместо щита выбери алебарду.
— А если топор?
Халиссиец задумчиво хмурится.
— К топору подойдут «когти». Блокируй топор своим, обходи защиту и доставай его под щитом столько раз, сколько сможешь. В бедро, живот, горло, если достанешь, — рано или поздно он ослабнет и истечет кровью.
«Когти» — это жуткое, смертельное изобретение халиссийцев: железный накулачник, из сочленений которого торчат острые закругленные ножи с зазубринами, напоминающие лапу хищника. Они допускаются как вспомогательное оружие и уже оставили немало страшных рваных ран на телах бойцов. Я не слишком жалую гнусные виды оружия, но теперь не до бравады честью, и слова Хаб-Арифа стоят того, чтобы их хорошенько обдумать.
— Ладно, — нехотя сдаюсь я. — Подумаю.
Пожалуй, надо бы наведаться к оружейнику и со всей тщательностью подойти к выбору оружия. Вот только захочет ли Вель сегодня увидеться со мной?
В этой картине сгущаются краски
Искренне любят, но терпят фиаско
Что-то опять
Случилось в раю.
«Безвоздушная тревога» (Би-2)
Мы возвращались домой в гнетущем молчании, утомленные прогулкой среди хлопковых кустов под палящим солнцем. Изабель демонстративно смотрела в другую сторону, даже не пытаясь заговорить меня своими привычными любезными глупостями. Видимо, всерьез переживала за свой урожай.
Хорхе, напротив, был в приподнятом настроении. На плантациях он собственноручно выпорол нескольких нерадивых смотровых и клятвенно заверил Изабель, что к вечеру нормы сбора и очистки хлопка будут выполнены.
За обедом мы общались сухо и после немедленно разошлись по своим комнатам на послеобеденный сон. Я вяло поборолась с желанием сходить на строительную площадку и увидеться с Джаем, но все-таки решила остаться в доме. Все грустней становилось оттого, что он не кажет носа в мою спальню, но дурацкая гордость не давала мне сделать первый шаг.
А еще я его боялась. Боялась резких, обидных слов, несправедливых обвинений, холодного презрительного взгляда. Будто наяву слышала его язвительный голос: «Что, нажаловалась на меня муженьку?»
Боялась и за него. Мысль о том, что жить ему остается всего лишь до середины субботы, не оставляла меня ни на мгновение. Я и подумать не могла, что за последний месяц успела настолько привыкнуть к нему. К его упрямству, неукротимой воле к свободе, к его ласкам — порою откровенно грубым, порою нежным до слез. Страшно, страшно себе представить, что со мной будет, когда его не станет.
Так, в раздумьях, я и задремала прямо в одежде, проспав до тех пор, пока тихий стук не разбудил меня в положенный час. Когда Лей помогала мне искупаться, переодеться и переплести волосы, я заметила, что она непривычно молчалива и задумчива.
— Что случилось?
— Ничего, госпожа. Все в порядке, — заверила она поспешно, опуская глаза.
— Лей, — я перехватила ее запястье. — Ответь, что тебя тревожит? Опять Хорхе? Он вновь позволил себе грубость?
— Нет, госпожа, — Лей мягко опустилась на колени и почти коснулась лбом моих ног. — Простите. Я не должна была думать о таком, я всего лишь рабыня… Но меня страшат грядущие игры на Арене. Ходят слухи, что в эту субботу поединки будут смертельными. Джай сказал, что он выйдет биться против опасного соперника. А что до Хаб-Арифа, госпожа?
Ее вопрос поначалу заставил меня растеряться. Почему ее беспокоит именно халиссиец, а не другие? И уже через миг я мысленно отругала себя, невольно смутившись.
— Тебе… нравится Хаб-Ариф?
Лей закусила губу и стыдливо потупила взгляд.
— Успокойся, Лей, — я положила ладонь ей на голову, сдвинула чепец к затылку и погладила вьющиеся смоляные волосы. — Неужели ты думаешь, что я стала бы посылать людей на смерть ради прихоти? Хаб-Ариф не выйдет на Арену в эту субботу. Не выйдут и другие. Джай… сам решил рискнуть. Я отговаривала его, но он не пожелал слушать.
Лей подняла голову, и во взгляде ее черных глаз я прочитала облегчение вместе с удивлением.
— Но зачем?
«Ради спасения одного человека», — едва не ответила я с укоризной в голосе, но осеклась. Разве я не пожертвовала бы собой, чтобы спасти дорогого мне человека? Чтобы спасти Джая?
 
Вот только едва ли можно спасти того, кто упрямо не желает был спасенным.
Эй! А кто будет петь, если все будут спать?
Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать…
«Легенда» (В. Цой)
Вечером Лей приходит по поручению госпожи, чтобы смазать мне спину. Самой госпожи я не видел с воскресного утра. Она избегает меня, и ее отсутствие гнетет, хоть мне и не хочется этого признавать. Только теперь, поостыв и получив время на раздумья, я понимаю, что она хотела донести до меня в тот злополучный вечер субботы. Ей кажется, если я погибну на Арене, то наши усилия пропадут даром. А ведь Зверь способен справиться не хуже меня. Он силен, свиреп и упрям, он сумеет поднять людей на восстание.
Вот только как объяснить это Вель? Она наверняка считает, что я предал и ее, и самого себя. Если посудить здраво, это и в самом деле глупость: ради одного человека рисковать столь многим.
Но этот человек — Аро, и я не могу упустить шанс вытащить его из лап ублюдка Вильхельмо.
Надо поговорить с Вель во что бы то ни стало.
Приняв решение, уверенно отдергиваю гобелен. Сердце молотом бьется в горле, кровь шумит в ушах, пока я преодолеваю разделяющее нас расстояние: кого я обманываю? Я хочу ее видеть. Если даже прогонит, если не позволит произнести ни слова, хотя бы мгновение побуду рядом.
Ее силуэт замечаю сразу: она сидит на широком подоконнике, обняв руками колени, и смотрит в вечернее небо. Скрип двери, даже тихий, и мои шаги она не может не слышать, и все же не поворачивает голову.
Подхожу ближе, замираю на мгновение, не представляя, что делать дальше. А затем опускаюсь на колени.
— Госпожа.
Она молчит, не двигаясь.
— Вель. Я обидел тебя, признаю. Позволил себе дерзость. Я не вправе был кричать на тебя, не должен был хватать… так сильно. Я вспылил. Твой муж справедливо меня наказал. Ты простишь меня?
Наконец она поворачивает ко мне лицо. В темноте тонкие черты едва различимы, но мне кажется, что она смотрит удивленно.
— Справедливо? Никто не имеет права наказывать тебя. Пожалуйста, встань.
Мне не хочется подниматься с колен: мое место здесь, у ее ног, я утратил даже право смотреть ей в глаза. Но все же нехотя поднимаюсь: я раб, и желание госпожи для меня закон.
— Я думала, ты злишься на меня, — продолжает она. — Но моей вины в этом нет, поверь. Я не жаловалась Диего, он просто увидел… увидел…
Она теряется, роняет взгляд на колени, закусывает губу, и меня вновь охватывает жгучий стыд. Такая хрупкая и тщедушная телом, но сильная духом. «Тебе стоило бы целовать ей ноги», — звучит в ушах упрек Лей. Стою столбом, чувствуя рядом с ней, тонкой и изящной, свою неуклюжесть; вижу плавный изгиб шеи, округлость груди, угадывающуюся под легкой тканью рубашки, обнаженную руку; хочу прикоснуться к ней, вдохнуть запах распущенных волос, ощутить губами вкус нежной кожи, но не смею шевельнуться.
— Я виноват, Вель. Клянусь, я не хотел напугать тебя или причинить боль. Но я не могу оставить Аро там, у Вильхельмо. Я должен за него побороться.
— Тсс… — она прикладывает к губам палец и отворачивается, смотрит на ночной сад. — Слышишь, как поют цикады? Будто колыбельную.
Я сбит с толку ее странным вопросом. Цикады? О чем она? И колыбельной в беспорядочном стрекоте я не слышу — это ночное верещание скорее раздражает, чем убаюкивает.
— Ты когда-нибудь слышал цикад на севере? — продолжает задумчиво, будто разговаривая сама с собой.
— Не помню.
Она молчит, будто забыв обо мне, и я тоже умолкаю. Любуюсь линией ее колен под складками длинной рубашки. С удивлением замечаю, что мои пальцы дотрагиваются до края полупрозрачного подола, слегка подтягивают его вверх, обнажая узкую белую ступню. Ладонь накрывает ее, ощущает удивительную такой теплой ночью прохладу кожи. Вторая ладонь осторожно ложится на тонкую талию. В грудь упирается острое плечо, нос зарывается в россыпь волос, губы обхватывают нежную мочку, целуют шею за ухом.