Рай с привкусом тлена (СИ)
Я судорожно всхлипнула, глядя на обнаженное тело мужа. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, села на край кровати, соприкоснувшись коленями с бедром Кима. Коснулась свежей, потемневшей по краям раны между ребрами. Пальцы тут же стали липкими от загустевшей крови. Не вытирая их, я провела рукой по тонкому бледному шраму, начинавшемуся под нижними ребрами. Внизу живота клубок застарелых рваных шрамов становился гуще… Я никогда не видела его полностью обнаженным, и только теперь, мертвый и беззащитный, он открыл мне свои последние, горькие тайны.
Не в силах сдержаться, я разрыдалась над телом мужа, размазывая по щекам слезы и кровь. Ким грубовато оттолкнул меня, но его неслыханная непочтительность не имела теперь никакого значения. Словно ревнивый коршун, желающий защитить свою добычу от стаи падальщиков, он поднял тело бывшего господина и перенес в купальню.
Не знаю, сколько я просидела так, на пустой, испачканной кровью кровати Диего, борясь со слезами и утратив чувство реальности. Но когда рыдания перестали сотрясать грудь, а слезы высохли, оставив на щеках горькие тянущие дорожки, я тяжело поднялась с кровати и заглянула в купальню. Ким успел начисто обмыть тело, сложить хозяину руки на груди, и теперь неподвижно стоял рядом, напоминая застывшее в скорби каменное изваяние. Услышав шорох моих юбок, он вскинул на меня темный взгляд, и меня словно толкнуло в грудь волной жгучей ненависти.
— Это… с-случайность, — заикаясь, попыталась оправдаться я. — Никто не хотел его смерти…
— Уйдите, оба! — раздался сзади ледяной голос Изабель, заставив меня вздрогнуть.
Она вошла в открытую дверь тихо, как тень. Она и была тенью самой себя: бледная, но странно потемневшая, постаревшая, похудевшая, и даже ростом как будто стала ниже…
— Оставьте меня наедине с моим сыном, — повторила она властно.
Ким, едва заметно склонив голову, вышел первым.
— Я съезжу за падре, — глухо прозвучал мой собственный голос.
Все равно я ничего больше не могла сделать для мужа.
====== Глава 50. Острые осколки ======
Поразительно, до чего порой изменчиво чувство времени. Пребывая в абсолютной уверенности, что прошла уже целая вечность с моего первого призывного вопля до окончательного взятия Арены под контроль повстанцев, я с изумлением осознаю, что на улице все еще ярко светит солнце. Не прошло и дня, как в ленивом, сытом, погрязшем в пороках городе все переменилось.
Арена наша. Кастаделла наша. Победа за нами, рабству конец — и это сладкое ощущение пьянит разум похлеще молодого хмельного вина.
Рука, все еще сжимающая рукоять меча, подрагивает от усталости. Не с первого раза попадаю лезвием в ножны, болтающиеся на широкой кожаной перевязи. Мимолетно наслаждаюсь давно забытым ощущением: тяжестью меча в ножнах на левом бедре — там, где и полагается отдыхать оружию воина…
Результатами можно гордиться. Несмотря на то, что управлять толпой свирепых воинов-одиночек, жаждущих праведной мести, оказалось нелегко, первоначальный план все же сработал: мне удалось сохранить жизнь пятерым сенаторам, а также юному Стефану ди Альба, который с сегодняшнего дня заменит убитого отца в сенаторском кресле. Потери среди зрителей последнего в истории Арены кровавого игрища не столь значительны, как казалось поначалу: всего-то с дюжину особо неудачливых господ, ставших жертвами собственной жестокости. Среди них Вильхельмо — мне доставляет особое удовольствие тот факт, что я стал свидетелем его кончины, — и трое сенаторов, которым ранее я подписал смертный приговор. Аркебузиры, арбалетчики и мечники, составлявшие стражу Арены, не в счет: увы, большинству из них пришлось сложить голову в этом жестоком сражении. Мне искренне жаль этих людей, с честью выполнявших свой военный долг, но без крови и смертей не бывает побед.
Единственное, что омрачает радость триумфа — это гибель Диего Адальяро. В том, что он умер, я почти не сомневаюсь: едва ли со сквозной раной между ребрами ему удалось бы выжить.
Усилием воли гоню от себя мрачные мысли о потрясенной и заплаканной Вель. Что сделано, то сделано, ничего уже не исправить. Среди храбрецов, поднявших оружие против рабства, потери куда больше, чем мне бы хотелось, и все же победа за нами…
Дело теперь за малым: проводить оставшихся в живых сенаторов под конвоем к зданию Сената — пешком, извилистыми улочками, чтобы воочию продемонстрировать им новое лицо города, дышащее свободой, — и оставить их в малом сенатском зале, где они смогут как следует осознать свое положение. Убедившись, что все вершители закона находятся под надежной охраной, я спешно выхожу из прохлады длинных извилистых коридоров под жгучие лучи закатного солнца. У входа в Сенат отыскиваю фигуры Тирна и Эйхо, без лишних предисловий даю указания:
— Берите людей и поезжайте в поместья Гарриди и ла Калле. Привезите сюда сенаторских вдов, и поскорее.
— А если… они не захотят ехать? — на всякий случай уточняет Тирн.
— Никаких если. Со всей вежливостью, очень учтиво, но вы должны доставить их в Сенат. А я еду за донной Адальяро.
— Будет сделано, Вепрь, — отзывается Эйхо и тут же исчезает за голыми спинами повстанцев.
Я вскакиваю на первую попавшуюся лошадь, не менее испуганную, чем богатые жители Кастаделлы, и вонзаю пятки ей в бока.
Еще будучи рабом Эстеллы ди Гальвез, я неплохо изучил этот квартал города: Сенатская площадь находится в самом сердце Кастаделлы, от нее солнечными лучами разбегаются мощеные дороги во все кварталы города, в том числе и в сторону порта.
Воспоминание о сучке ди Гальвез заставляет меня нахмуриться: среди заложников, оставшихся внутри Арены, я не видел ни ее самой, ни ее нового мужа, дона Ледесму. Среди убитых ее тоже не было, я бы точно заметил… Если так… значит, им обоим удалось улизнуть? Но как? Просто невероятно, до чего изворотлива эта жестокая стерва…
Я невольно изменяю маршрут и поворачиваю лошадь в другую сторону — к морскому побережью, где находится роскошная вилла дона Ледесмы, бывшего владельца городского невольничьего рынка. В голове бьются мысли: порт сейчас перекрыт, если даже они попытаются сбежать, у них не получится… Положение дона Энрике Ледесмы теперь, после восстания и освобождения рабов, его главного капитала, стало особенно плачевным. Быть может, его вместе с женушкой поймают прежде, чем им удастся незамеченными покинуть город…
Улицы повсюду наполнены возбужденными людьми. В городе не стихают победные крики: счастливые лица бывших рабов, вырвавшихся на свободу, освещают его не хуже солнца. Даже бедняки и городские нищие, плохо понимающие, что происходит, горланят и бьют себя в грудь наряду со вчерашними невольниками. Но сквозь восторженный хор моих ушей вдруг достигают пронзительные женские вопли. Я вновь поворачиваю коня, намереваясь отыскать источник звука. И вскоре нахожу: на ближайшей вилле, гораздо более скромной, чем у Ледесмы, несколько мужчин в рабской одежде волокут за руки и волосы женщину, что отчаянно извивается и пытается лягаться. Судя по одежде, которую бывшие рабы норовят с нее сорвать, это богатая горожанка, из бывших рабовладельцев.
— Прекратить! — слышу я собственный рык, прежде чем осознаю, что меня потряхивает от вспыхнувшей ярости.
С трудом удерживаюсь от того, чтобы не пустить в ход хлыст, но насильники уже отступают, бросив женщину на аккуратно подстриженную лужайку.
— Что здесь происходит?! — спешившись, не своим голосом ору я. — Значит, так вы понимаете, что означает быть свободными?! Вы думаете, что свобода — это право насиловать и убивать беззащитных женщин?
— Это наша бывшая госпожа, — с опаской произносит один из мужчин, отступая подальше. — С нами она поступала еще хуже!
Он вдруг поворачивается спиной и задирает рубашку от поясницы до шеи, демонстрируя мне исполосованную плетью спину.
— А бедняжке Берте она велела сломать пальцы за то, что та разбила тарелку из ее драгоценного сервиза! — вступается второй.
Женщина, обезумевшая от ужаса, отползает все дальше и дальше по лужайке, переводя взгляд со своих бывших рабов на меня.