Лекарь Империи 16 (СИ)

Я бы предпочёл восемь-ноль или даже девять-ноль, но мы не в операционной с микроскопом и вакуумным освещением. Мы в салоне скорой помощи, которая несётся по заснеженной дороге. Семь-ноль — максимум того, что мои руки способны контролировать при такой тряске.
Игла на конце нити была изогнутой, колющей, длиной три миллиметра. Я зажал её в иглодержатель — самый маленький из набора, предназначенный для офтальмологических операций, — и поднёс к операционному полю.
  
Поле. Рана на правом боку бурундука, залитая светом потолочной лампы, увеличенная линзами хирургической лупы до размеров, при которых каждый повреждённый капилляр выглядел как садовый шланг.
Машину тряхнуло на колдобине. Мир в лупе дёрнулся, и кончик иглы прочертил по воздуху кривую, далёкую от хирургической точности.
— Сергеич! — заорал я. — Ровнее, твою мать!
Из-за перегородки донеслось глухое, виноватое бормотание. Машина пошла мягче — Сергеич, видимо, сбросил скорость и начал объезжать каждую неровность, как объезжают мины.
Руки.
Я посмотрел на них. Пальцы, державшие иглодержатель, были абсолютно неподвижны. Ни дрожи, ни тремора, ни малейшего колебания.
Так было всегда — в обеих жизнях, в обоих мирах, в любых обстоятельствах. Руки хирурга, которые не дрожат, когда всё остальное рушится. Мой единственный суперталант, не имеющий отношения к магии. Просто нервная система, заточенная под одну задачу: держать скальпель ровно, когда вокруг — хаос.
Первый стежок.
Игла вошла в стенку вены на расстоянии полумиллиметра от края разрыва. Прокол — мягкий, почти невесомый. Стенка сосуда была тонкой, как мокрая бумага, и я чувствовал каждый слой: эндотелий, мышечная оболочка, адвентиция. Три слоя, три текстуры, три степени сопротивления.
Игла вышла с другой стороны разрыва. Нить потянулась следом — тонкая, почти невидимая. Я затянул узел. Один оборот, второй, третий. Хирургический узел. Затянул — не слишком туго, чтобы не прорезать стенку, и не слишком слабо, чтобы не разошёлся под давлением крови.
Машину качнуло — Сергеич вписывался в поворот. Я задержал дыхание, компенсируя крен корпусом, и мои руки остались там, где были — в миллиметре от бурундучьей вены, неподвижные, как приваренные.
Второй стежок. Рядом с первым, вдоль линии разрыва. Прокол, проведение, затягивание. Стенки сосуда сомкнулись, и в лупу я видел, как край к краю прилегла ткань — ровно, без складок, без натяжения.
Ордынская дышала через рот. Короткие, поверхностные вдохи, как при схватках. По лбу катились бисеринки пота, одна сорвалась и скользнула по переносице. Она не шевельнулась, чтобы стереть. Руки висели над Фырком, и между её ладонями и его телом я чувствовал Сонаром то, что обычные люди не способны ощутить — тёплое, густое, пульсирующее поле биокинетической силы, которое обнимало крошечное сердце и не давало ему замолчать.
— Его пульс поднялся, — прошептала Ордынская. — Сто пятьдесят. Сто пятьдесят пять.
Мотылёк расправлял крылья.
Третий стежок. Последний. Игла прошла сквозь ткань на самом краю разрыва, замыкая линию шва. Узел. Обрезка нити.
Три микроскопических стежка на сосуде толщиной с нитку, наложенные в трясущемся салоне скорой помощи, под светом потолочной лампы, руками, которые привыкли работать с человеческими органами и сегодня впервые в жизни оперировали подобное существо.
Я выпрямился. Глубокий вдох. Плечи ныли от напряжения, шея затекла, в висках стучало. Лупа сидела на переносице, вдавливаясь в кожу, и я знал, что потом на этом месте останутся красные полосы.
— Лена, — сказал я. — Отпускай вену. Плавно. Медленно. Как кран откручиваешь — по четверть оборота.
Ордынская кивнула. Я видел в Сонаре, как биокинетический жгут ослаб. Вена расширилась — на микрон, на два, на десять. Кровь пошла по руслу, толкнулась в стенки и наткнулась на шов.
Шов держал.
Ни капли. Ни одной красной точки на поверхности. Три стежка стояли ровно, нить врезалась в ткань с той идеальной глубиной, которая обеспечивает герметичность без ишемии.
— Чисто, — сказал я. — Кровотечения нет. Шов состоятелен.
Ордынская открыла глаза. Они были красными — мелкие сосуды на белках полопались от напряжения, придавая ей вид человека, который не спал трое суток. Она убрала руки от Фырка, и пальцы безвольно упали на колени.
— Его сердце, — прошептала она. — Бьётся. Ровнее. Сто семьдесят.
Сто семьдесят. Для бурундука — всё ещё катастрофически мало. Но вектор изменился. Было падение. Сейчас подъём. В медицине направление важнее абсолютных цифр.
Оставалось последнее.
Я достал из чемодана ампулу физраствора и инсулиновый шприц. Набрал полтора кубика — мизерный объём, капля в масштабах человеческой медицины, но для Фырка это был океан. Подкожная инфузия в холку — единственный способ восполнить потерянную жидкость у животного такого размера, когда внутривенный доступ невозможен.
Так делают ветеринары с хомяками, шиншиллами и белками: вводят раствор под кожу, и он всасывается медленно, в течение часа, давая организму то, что тот потерял.
Я приподнял складку кожи на загривке Фырка. Шерсть под пальцами была жёсткой, колючей, совсем не такой, как раньше. Раньше, когда он был духом, я не знал его мех на ощупь. Сейчас это была шерсть живого зверя — настоящая, земная, пахнущая кровью и гарью.
Игла вошла под кожу. Поршень шприца медленно двинулся, и под кожей образовался маленький бугорок — подкожный резервуар жидкости, который тело будет впитывать следующий час, возвращая себе то, что утекло через порванную вену.
Фырк не шевельнулся. Он лежал на стерильной пелёнке, маленький и неподвижный, с закрытым правым глазом и заплывшим левым, с тремя невидимыми стежками на сосуде в правом боку, и дышал. Ровно. Мелко. Но ровно.
Я снял лупу. Потёр переносицу. Посмотрел на свои руки.
На перчатках — кровь. Бурундучья кровь, которой в этом маленьком теле было меньше, чем в одном шприце для забора анализов. И каждая капля этой крови была мне дороже всей аристократической голубой крови Штальберга, всех магистерских инвестиций и всех гильдейских лицензий вместе взятых.
Ордынская привалилась к стенке салона, закрыв глаза. Тарасов работал над Корнеевым — бесшумно, методично, как машина, которая не знает усталости. Сирена выла за стенками. Сергеич гнал по заснеженной трассе, объезжая каждую кочку с нежностью матери, катящей коляску.
Ворон сидел на краю столика, рядом с Фырком. Молчал. Его сломанное крыло висело под неестественным углом, перья слиплись, и он дышал тяжело, с присвистом. Но чёрные глаза были открыты и смотрели на бурундука.
Сторожил.
Разница в возрасте, разные виды, разные судьбы — а он сидел рядом и сторожил, как сторожат своих. Потому что за время, проведенное вместе, они стали своими, и это не отменялось ни расстоянием, ни видовыми различиями, ни здравым смыслом.
Я откинулся на стенку салона. Закрыл глаза. На одну секунду. Не больше.
Внутри, там, где недавно горел адреналин и работал холодный расчёт, медленно поднималось что-то другое. Тёплое. Огромное. Затапливающее грудную клетку, как прилив затапливает берег.
Он живой.
Побитый, ободранный, с напёрсток крови в жилах и тремя стежками на вене — но живой. Настоящий. Материальный. С сердцем, которое бьётся, с лёгкими, которые дышат, с шерстью, которая пахнет.
Фырк.
Мой Фырк.
С ним все будет в порядке. Я в этом не сомневался. Сейчас он стабилен. Остается только отдохнуть и набраться сил.
Ворон ждал.
Теперь, когда Фырк стабилизировался и дышал ровно, Ворон повернул голову ко мне. Медленно, с достоинством, которое не могли отнять ни боль, ни грязь, ни кровь на перьях.
  
— А пушистый не врал, — произнёс он. Голос скрипучий, усталый, как несмазанная дверная петля. Но за скрипом стояло что-то настоящее. — У тебя и правда золотые руки, двуногий.
— Спасибо, — сказал я. — А теперь давай посмотрим, что с тобой.
Ворон покосился на меня одним глазом. В этом взгляде мелькнуло то, что я видел у пожилых пациентов, которых жизнь научила не доверять никому, но обстоятельства не оставили выбора.