Лекарь Империи 16 (СИ)

Я обвёл операционную взглядом. Всё здесь выглядело надёжным, профессиональным, правильным. Диагностический центр, оснащённый по последнему слову техники. Только вот техника, которая нам нужна для следующего шага, — это совсем другой уровень.
— Тактика одна, — продолжил я. — Открытая операция. Срединная стернотомия: рассечение грудины от яремной вырезки до мечевидного отростка. Подключение к аппарату искусственного кровообращения. Остановка сердца кардиоплегическим раствором. Вскрытие правого предсердия, доступ через межпредсердную перегородку к левому предсердию. Визуализация миксомы, иссечение опухоли вместе с ножкой и участком перегородки, к которому она крепится, чтобы исключить рецидив. Ушивание перегородки. Восстановление целостности предсердия. Запуск сердца. Отключение от АИК. Ушивание грудины.
  
Я перечислял этапы спокойно, последовательно, как пункты хирургического протокола, и каждый из них был абсолютной правдой, и каждый из них звучал как приговор, потому что мы все понимали: между «перечислить этапы» и «выполнить этапы» лежит пропасть.
Тарасов отлепился от стены. Медленно. Он смотрел на меня исподлобья, и в его глазах я читал не страх и не сомнение, а трезвую, солдатскую оценку ситуации.
— Грудь я вскрою, — сказал он. — Пилу я держал. Перикард вскрывал. Предсердие могу вскрыть и ушить, техника мне знакома. Миксому иссечь — задача ювелирная, но выполнимая, если есть хороший обзор и ассистент, который не трясётся.
Пауза. Тарасов вытащил из нагрудного кармана карандаш, покрутил его между пальцами и засунул обратно. Жест вместо сигареты. Привычка, которая, наверное, спасла ему лёгкие.
— Но кто встанет за машину? — спросил он, и в этих пяти словах уместилась вся проблема.
Машина. Аппарат искусственного кровообращения. АИК. Сложнейшее инженерно-медицинское устройство, которое во время операции на открытом сердце берёт на себя функции и сердца, и лёгких: забирает венозную кровь из полых вен, насыщает её кислородом, удаляет углекислый газ и возвращает обратно в артериальное русло.
По сути — внешнее сердце и внешние лёгкие в одном корпусе, с помпами, оксигенатором, теплообменником, фильтрами и десятком параметров, каждый из которых нужно контролировать ежесекундно.
Управление АИКом — отдельная медицинская специальность. Перфузиолог. Человек, который в течение всей операции стоит за аппаратом и регулирует скорость потока, температуру крови, уровень оксигенации, баланс электролитов, давление в контуре.
Ошибка в литре потока — гипоперфузия мозга, необратимое повреждение коры. Пузырёк воздуха в контуре — воздушная эмболия, инсульт или смерть на столе. Перегрев крови на два градуса — гемолиз, разрушение эритроцитов. Забыл добавить гепарин — тромбоз контура, аппарат встаёт, пациент умирает.
Я знал всё это. Тарасов знал. Зиновьева, судя по сжавшимся губам, тоже знала. Семён, возможно, не знал деталей, но общий смысл считывал безошибочно: нам нужен специалист, которого у нас нет.
— Артём ведёт наркоз, — продолжил Тарасов, глядя мне в глаза. — Я встану на ассистенцию: вскрою грудину, разведу ребра, буду держать поле. Зиновьева на мониторах. Ты, командир, будешь внутри сердца. Но кто встанет за АИКом? У нас нет перфузиолога. Аппарат стоит на складе, в транспортной плёнке. Мы его даже не тестировали после доставки.
Я молчал. Потому что Тарасов был прав. У нас был диагноз, была хирургическая тактика, был хирург, был ассистент, был анестезиолог, была операционная, был, в конце концов, аппарат. Но не было человека, без которого аппарат — просто очень дорогая мебель. И без этого человека операция превращается из сложной, но выполнимой процедуры в убийство.
Ордынская опустила глаза. Семён смотрел на Тарасова, потом на меня, и я видел, как в его голове щёлкают шестерёнки, перебирая варианты и упираясь в один и тот же тупик: некого поставить за машину.
Зиновьева медленно стянула перчатки и положила их на лоток рядом с зондом. Жест, который мог означать что угодно, но в контексте означал одно: она понимала масштаб проблемы и не видела решения.
И тут заговорил Штальберг. кстати он появился как-то незаметно и молчал всё время, пока я объяснял диагноз. Стоял у двери, сложив руки за спиной, и слушал. Я даже забыл о нём на какое-то время. Барон умел быть незаметным, когда хотел, и, надо отдать ему должное, он умел слушать.
Но сейчас он выпрямился. Развернул плечи. И глаза его вспыхнули тем особенным блеском, который я видел у него всегда, когда разговор переходил из плоскости медицины в плоскость ресурсов, логистики и телефонных звонков.
В которой барон фон Штальберг был не растерянным спонсором, глядящим на остановившееся сердце, а хищником на своей территории.
— Вам нужен лучший? — произнёс он.
— Перфузиолог, — уточнил я. — Опытный. С допуском к кардиохирургическим вмешательствам. С собственным расходным материалом, если возможно, потому что я не уверен, что к нашему АИКу подойдут стандартные магистрали. Желательно вчера.
Штальберг достал телефон. Из внутреннего кармана, двумя пальцами, как фокусник извлекает карту из-за уха. Привычный жест. Красивый. Отработанный.
— В военном госпитале в Нижнем Новгороде есть кардиохирургическая бригада, — сказал он, листая контакты. — Полковник Вершинин, мы с ним ужинали в прошлом году. Или… — палец замер над экраном, — … или я выпишу из Москвы. Спецбортом. Есть один человек в Институте Бакулева, он делает двести операций на АИКе в год. Двести. Говорят, лучший в стране. Его ассистенты утверждают, что он чувствует воздух в контуре до того, как датчик успевает пискнуть.
Я посмотрел на барона. И в который раз подумал о том, что Штальберг — это явление, не укладывающееся ни в одну классификацию. Раздражающее, самодовольное, иногда невыносимое, но, чёрт возьми, эффективное.
Он мог быть напыщенным снобом, который привёз мне звезду эстрады как «маркетинговый проект», и в тот же день стать человеком, способным поднять по тревоге лучшего перфузиолога Империи и доставить его спецбортом за четыреста километров. Потому что для Штальберга «нерешаемое» — это всего лишь задача с более высоким ценником.
— Готовьте операционную, — продолжил барон, уже набирая номер. — Распакуйте аппарат, проведите тест-прогон. Человек будет к вечеру. Самое позднее — к ночи. Мы проведем эту операцию!
Он вышел из операционной, прижимая телефон к уху, и его голос, удаляясь по коридору, звучал так, как звучит голос человека, который точно знает, что ему не откажут. Не потому что он просит. А потому что он предлагает.
Барон фон Штальберг никогда не просил. Он создавал ситуации, в которых собеседнику было выгоднее согласиться, чем отказать. Высокое искусство манипуляции, доведённое до элегантности.
Я повернулся к Тарасову.
— Глеб, аппарат на складе, третий корпус, второй этаж. Распаковка, сборка, тест-прогон с физраствором. Возьми Коровина, пусть поможет с транспортировкой. Если чего-то не хватает в комплекте, составь список. Штальберг достанет.
Тарасов кивнул. Развернулся к выходу, и вышел.
— Зиновьева, — повернулся я к ней. — Полная предоперационная подготовка. Группа крови, резус, совместимость, запас эритроцитарной массы — минимум четыре дозы. Коагулограмма расширенная. Электролиты. Функция почек. Рентген грудной клетки. И свяжись с Артёмом, пусть готовит протокол кардиоанестезии: высокие дозы фентанила, мидазолам, панкуроний. Отдельно — кардиоплегический раствор для остановки сердца. Нужна ледяная кардиоплегия, калиевая, четыре градуса.
Зиновьева слушала, и её пальцы бежали по планшету, фиксируя каждое слово. Её лицо приобрело то сосредоточенное выражение, которое я уже научился распознавать: Зиновьева переключилась в рабочий режим.
  
Эмоции, удивление, восхищение — всё убрано в дальний ящик. Осталась только чёткость, последовательность и абсолютная надёжность. Лучший диагност моей команды. А когда нужно — лучший организатор.
— Семён, — позвал я. Он вздрогнул, выпрямился. — Со мной. У нас ещё один разговор. Самый трудный.