Лекарь Империи 16 (СИ)
Мониторы на стенах. Подсветка пола. Автоматические жалюзи на окнах. Музыкальная система, которую я первым делом отключил и запретил включать под страхом увольнения, потому что оперировать под Вивальди я отказывался принципиально.
Сейчас в операционной царил рабочий полумрак. Он нужен для ультразвукового исследования: основной свет выключен, горят только мониторы аппарата, заливая пространство мягким голубоватым свечением. На экране мерцала заставка, ожидая сигнала датчика.
Тарасов был уже здесь. Стоял у столика с инструментами и раскладывал всё необходимое. Шприцы с седацией в одном ряду, интубационный набор в другом, мешок Амбу наготове, адреналин под рукой.
На отдельном лотке лежал зонд для чреспищеводной эхокардиографии — длинный, чёрный, толщиной с указательный палец, с ультразвуковым датчиком на конце. Выглядел он, прямо скажем, устрашающе. Как маленькая чёрная змея с электронной головой.
— Утро, командир, — Тарасов кивнул, не отвлекаясь от раскладки. — Пациентка стабильна. Ночь без происшествий. Пропофол держит, ритм ровный, давление сто на шестьдесят пять.
— Хорошо. Когда привезут?
— Через двадцать минут. Коровин пошёл за каталкой.
Я кивнул и подошёл к аппарату. Включил режим ЧПЭхоКГ, проверил настройки: частота датчика, глубина сканирования, допплеровский режим для оценки кровотока. Всё в порядке. Аппарат готов. Осталось найти того, кто будет им управлять.
Зиновьева появилась в дверях через пять минут. Халат застёгнут на все пуговицы, волосы собраны в тугой узел, на лице выражение — сосредоточенная тревога.
Александра Зиновьева была лучшим ультразвуковым диагностом в нашем Центре. Она могла читать эхокардиограмму, как опытный чтец читает рукопись: быстро, точно, улавливая нюансы, которые другие пропускали.
Но чреспищеводное ЭхоКГ — это больше манипуляция. Нужно ввести зонд в пищевод пациента, провести его мимо корня языка, мимо глоточного рефлекса, мимо всех защитных механизмов организма, которые кричат «не пускай!», и установить датчик точно за левым предсердием. Нужны руки. Уверенные, спокойные руки, привыкшие к сопротивлению живой ткани.
А Зиновьева… Её руки привыкли к клавиатуре компьютера и страницам учебников. Манипуляции с инструментами, которые вводятся внутрь тела, были не её территорией, и она это знала, и от этого знания нервничала.
— Ты готова? — спросил я, когда она подошла к аппарату.
Зиновьева посмотрела на зонд, лежащий на лотке, и я заметил, как её пальцы чуть дрогнули. Совсем чуть-чуть, на грани видимости. Она тут же сжала руки в кулаки, разжала, сжала снова. Разминка. Снятие тремора.
Я мог и сам все это сделать. Но было одно большое «но». Если они не начнут это делать под моим контролем, то и никогда не научатся. Что они будут делать когда меня не будет рядом. А мне нужно было, чтобы и в мое отсутствие Центр работал, как часы.
Так что уж пускай лучше нервничают, боятся, вытирают потные ладошки и запихивают страх поглубже, но делают! А я подстрахую если что-то пойдет не так.
— Готова, — сказала она, и голос её звучал ровно, но чуть суше, чем обычно. Как пересохшее горло. — Я вчера вечером перечитала методику. Дважды. И посмотрела четыре видеозаписи введения зонда.
— Теория в порядке, — кивнул я. — А руки?
Она посмотрела на меня. В её взгляде мелькнуло что-то, похожее на вызов, смешанный с честностью.
— Руки нервничают, — призналась она. — Я терапевт, Илья Григорьевич. Я привыкла смотреть на экран, а не засовывать трубки в людей. Но зонд я введу. Мне нужен хороший ассистент и пять минут, чтобы привыкнуть к тактильному сопротивлению.
Вот за это я Зиновьеву ценил: она знала свои слабости так же точно, как свои сильные стороны, и не пыталась прятать ни те, ни другие.
— Ассистент будет, — сказал я. — Пять минут тоже. Действуй спокойно, не торопись. Если что-то пойдёт не так, я рядом.
Дверь открылась, и вошёл Коровин, толкая перед собой каталку. На ней лежала Раскатова. Бледная, неподвижная, с интубационной трубкой, подключённой к портативному аппарату ИВЛ.
Монитор на стойке каталки показывал стабильный синусовый ритм: семьдесят два удара, давление сто на шестьдесят, сатурация девяносто семь процентов. Пропофол держал её в контролируемой медикаментозной коме уже четырнадцать часов, и за эти четырнадцать часов её сердце ни разу не сбилось с ритма.
Потому что она лежала.
И невидимая пробка, если она существовала, плавала в предсердии, не касаясь клапана. Спала, как и её хозяйка.
Коровин установил каталку рядом с операционным столом. Проверил капельницы, подключил мониторы к стационарной системе, кивнул мне.
Последним вошёл Семён. Тихо, бочком, стараясь не мешать. Встал в углу, скрестив руки на груди. Руки перебинтованы свежим бинтом, содранная кожа на ладонях за ночь начала подживать, но двигал он ими осторожно, с оглядкой.
На лице предельная концентрация. Глаза не моргая следили за каждым движением в операционной, впитывая, запоминая, каталогизируя.
Мы переложили Раскатову на операционный стол. Осторожно, втроём — я, Тарасов и Коровин — подняли её с каталки и уложили на левый бок. Для ЧПЭхоКГ пациент должен лежать именно так: на левом боку, с чуть запрокинутой головой и согнутыми коленями. Позиция, которая открывает доступ к пищеводу и одновременно позволяет контролировать дыхательные пути.
Тарасов заменил портативный аппарат ИВЛ на стационарный, подключил все датчики, проверил показания. Кивнул.
— Экстубирую, — сказал он. — По твоей команде.
— Давай.
Тарасов сдул манжету интубационной трубки и аккуратно извлёк её из трахеи. Раскатова вздрогнула, кашлянула, но глаза не открыла. Пропофол работал, удерживая её на границе сознания — достаточно глубоко, чтобы она не проснулась полностью, но достаточно поверхностно, чтобы сохранились защитные рефлексы. Глоточный, кашлевой, рвотный.
Они нам понадобятся. Вернее, нам понадобится их отсутствие, но об этом позже.
Коровин встал у изголовья и вложил Раскатовой в рот загубник — пластиковую трубку, которая удерживает рот открытым и защищает зонд от прикусывания. Милана машинально сжала его зубами, мышцы лица дёрнулись, но она не проснулась.
Я посмотрел на Зиновьеву. Она стояла у аппарата, зонд в руках. Чёрный, длинный, гибкий, с ультразвуковым датчиком на конце, похожим на маленькую оливку. Зиновьева уже нанесла на него гель, и поверхность блестела в голубоватом свете мониторов.
— Начинаем, — сказал я. — Аккуратно. Не торопись. Вводи по средней линии, ориентируйся на нёбный язычок, он будет слева от тебя. Когда пройдёшь корень языка, почувствуешь сопротивление, это нормально, это сфинктер пищевода. Мягко, постоянное давление, без рывков. Зонд пойдёт сам, когда мышца расслабится.
Зиновьева кивнула. Глубоко вдохнула через нос, медленно выдохнула через рот. Я узнал технику: дыхательное упражнение, которому учат хирургов перед первой операцией. Александра, видимо, вычитала его в той же методичке, которую перечитывала вчера дважды.
Она шагнула к столу. Левой рукой взялась за загубник, фиксируя его положение. Правой поднесла кончик зонда к ротовой полости Раскатовой.
Зонд прошёл через загубник и коснулся языка. Раскатова шевельнулась. Чуть сморщила нос, повела головой, как человек, которому во сне мешает муха. Но не проснулась.
Зиновьева продвинула зонд глубже. Мягко, осторожно, миллиметр за миллиметром. Я стоял рядом и следил за её руками, за движением зонда, за лицом Раскатовой, за монитором. Пульс семьдесят четыре, ровный. Сатурация девяносто семь. Давление стабильное.
Зонд прошёл мягкое нёбо. Кончик достиг задней стенки глотки. Ещё сантиметр, и он коснётся корня языка. И вот тут начнётся самое интересное, потому что корень языка — это линия Мажино обороны организма. За ней живут рефлексы, которым миллионы лет, и никакая седация их не отменяет полностью.
— Подхожу к корню, — тихо доложила Зиновьева. Голос спокойный, руки ровные. Пять минут на привыкание ей не понадобились. Молодец.