Лекарь Империи 16 (СИ)

— Но будь настороже, — Кобрук понизила голос и чуть наклонилась ко мне, хотя в коридоре не было ни души. Привычка. Стены в больницах всегда слушают — если не микрофонами, то медсёстрами. — С этими гильдейскими нужно держать ухо востро. Сегодня они улыбаются и жмут руки, а завтра пришлют предписание на двадцати страницах с требованием обосновать каждый потраченный рубль. Я Коростелева знаю дольше, чем ты. Он не забывает. И не прощает. Особенно когда ему приходится хвалить того, кого он не сам назначил.
  
В её голосе не было паники — только трезвая, выдержанная годами опытность человека, который слишком часто видел, как расположение начальства оборачивается ловушкой. Кобрук не боялась за себя. Она боялась за Центр. За то, что мы построили, склеили, сколотили из ничего, из голого энтузиазма и штальберговских денег, и что в любой момент могло рассыпаться от одного неудачного отчёта.
— Спасибо, Анна Витальевна, — сказал я. — Я постараюсь не давать им поводов. По крайней мере, не сегодня.
Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я про себя называл «материнский скептицизм»: тёплое, но абсолютно не верящее в данное обещание.
— Вы тоже берегите себя, — добавил я, и это прозвучало серьёзнее, чем я планировал. — Штальберг прикрывает бумажную сторону, но на вас всё держится. Если вы сляжете от нервов, нам всем конец.
Кобрук фыркнула — коротко, по-деловому, так фыркают женщины, которым сказали комплимент, а они не знают, куда его деть.
— Да-да. Я железная, всем известно, — она отмахнулась, но уголок губ дрогнул. Потом её взгляд сменился, стал мягче, будничнее, как будто она переключила внутренний тумблер с «политика» на «медицина». — Кстати. Сегодня выписывают Мишку Шаповалова. Придёшь? — спросила Кобрук. — Мать очень просила. И Игорь будет рад.
— Конечно, приду, — кивнул я, и внутри шевельнулось что-то тёплое, простое, не имеющее отношения ни к политике, ни к лицензиям. Живой ребёнок. Выписывается домой. Ради этого, собственно, всё и затевалось.
Кобрук кивнула, развернулась и зашагала к старому корпусу — быстро, энергично, каблуки цокали по линолеуму с ритмичностью строевого марша. Через три шага обернулась.
— И побрейся, — бросила она через плечо. — Выглядишь как бездомный.
Я машинально провёл ладонью по подбородку. Щетина. Колючая, наждачная. Когда я последний раз брился? Вчера утром? Позавчера?
Дни слиплись в одну бесконечную смену, и бритва в этом расписании занимала примерно то же место, что балет в программе подготовки спецназа: теоретически возможно, практически нереально.
Ладно. Сначала — пациенты. Потом — бритва.
Реанимационный бокс встретил меня знакомой симфонией: мерный писк кардиомонитора, шипение аппарата ИВЛ, тихое гудение центрифуги плазмафереза, которая продолжала своё неутомимое вращение в углу, очищая кровь Леопольда Величко от патологического белка. Эти звуки, сложившись вместе, создавали ту особую мелодию, которую я слышал уже тысячи раз в обеих жизнях и которая всегда означала одно: здесь ещё борются.
Шипа шла рядом. Вернее, не шла — перетекала, скользила, двигалась тем невесомым кошачьим аллюром, который в обычных обстоятельствах выглядел бы грациозно, а в полутьме реанимационного бокса с его мигающими индикаторами и путаницей проводов казался чем-то потусторонним.
Её полупрозрачное тело мерцало в свете мониторов, отбрасывая едва заметные зеленоватые блики на белый кафель пола. Призрачная кошка в стерильном пространстве — картина, к которой я до сих пор не привык, хотя, казалось бы, после года жизни с бурундуком на плече меня сложно удивить чем-то подобным.
Но Шипа была другой. Не Фырк.
Я ловил себя на том, что постоянно сравниваю, и каждый раз сравнение оставляло привкус горечи. Фырк был шумным, тёплым, он наполнял пространство собой, как переполненный чайник наполняет кухню паром.
Шипа же была тишиной.
Холодной, настороженной, колючей тишиной, в которой каждое движение — продуманное, каждый взгляд — оценивающий. Кошка, существовавшая триста лет, — это не питомец, это разведчик, переживший все известные войны.
— Как он? — спросил я у дежурной медсестры, заглядывая в палату через стеклянное окно.
Молоденькая медсестра с усталыми глазами и чуть дрожащими от недосыпа руками посмотрела на планшет.
— Стабильно. Давление держится, сатурация в норме, плазмаферез работает по графику. Лаборатория прислала утренние анализы: уровень амилоида снижается, но медленно.
Медленно.
Да. Амилоидоз — не тот враг, который сдаётся быстро. Он отступает по миллиметру, цепляясь за каждый сосуд, за каждую клетку, и даже когда плазмаферез вычищает из крови его следы, в тканях остаются отложения, которые будут рассасываться неделями. Если будут вообще.
Но Величко был жив. Жив, стабилен, и его тело понемногу начинало отвоёвывать обратно то, что отнял патологический белок. Для первых суток — отличный результат. В прежней жизни я бы считал его превосходным.
Я толкнул дверь бокса и вошёл.
Леопольд Величко лежал на реанимационной койке так же, как я оставил его несколько часов назад: неподвижный, серый, опутанный трубками и проводами, словно муха в паутине.
Интубационная трубка, подключённая к аппарату ИВЛ. Подключичный катетер с вазопрессорами. Бедренный катетер, от которого тянулась магистраль к плазмаферезной установке. Три капельницы на штативе, каждая со своей задачей, своим ритмом, своей скоростью. Семен и Тарасов сделали хорошую работу ночью — по листу назначений видно, что всё отработано чётко, без сбоев.
Я подошёл к койке, машинально проверил капельницы, глянул на показания монитора, оценил цвет кожи пациента — бледный, но уже без той мертвенной серости, которая пугала меня вчера. Пульс ровный, дыхание аппаратное, зрачки реагируют. Живёт.
И тут Шипа, которая до этого момента бесшумно стояла у дверного проёма, вздыбила шерсть.
Я не сразу заметил — обернулся только на звук, низкий, горловой, вибрирующий, похожий на рычание электрического трансформатора. Шипа стояла, выгнув спину дугой, и каждый призрачный волосок на её полупрозрачном теле встал дыбом, как иголки на дикобразе. Хвост распушился втрое, уши прижались к голове, а глаза — зелёные, обычно холодные и оценивающие — горели сейчас так, словно за ними включили аварийную подсветку.
Она смотрела на Величко.
Нет, не на Величко. Сквозь него. Или на что-то, что было внутри, или рядом, или за ним, — что-то, чего я не видел, но что Шипа видела с такой ясностью, что всё её трёхсотлетнее самообладание разлетелось в мелкие осколки за долю секунды.
— Шипа? — позвал я тихо. — Ты чего?
Она не ответила. Вместо этого — прыгнула. Одним длинным, текучим движением, как струя воды, пущенная из шланга, перемахнула через аппаратуру и приземлилась прямо на грудь Величко. Её призрачные лапы утонули в больничном одеяле, не примяв ткани, — бесплотная, она не имела веса, но от удара её приземления по палате прокатилась волна, которую я почувствовал не кожей, а чем-то более глубоким, каким-то рецептором, для которого у медицины обоих миров нет названия.
— Шипа! — я шагнул к койке. — Слезь с него! Он пациент, а не когтеточка!
Кошка зашипела. Не на меня — на Величко. Или на то, что пряталось в Величко. Шерсть на её загривке стояла дыбом, полупрозрачное тело светилось ядовитой зеленью, и из горла вырывалось непрерывное, утробное рычание, в котором древний инстинкт хранителя перемешался с чем-то ещё — чем-то первобытным, до-человеческим, тем, что существует на границе между духом и зверем.
Кардиомонитор пискнул, выбив экстрасистолу. Потом ещё одну. Ритм дрогнул, но удержался, вернулся в норму, и зелёная линия снова побежала ровными зубцами.
  
Я замер.
Шипа не нападала на пациента. Она его защищала.
  
Глава 2
 
— Чего ты бесишься? — спросил я мысленно, косясь на окно, за которым маячила медсестра. — Что не так?
Шипа не обернулась. Её глаза были прикованы к лицу Величко с такой интенсивностью, с какой снайпер держит цель в перекрестии прицела.