Лекарь Империи 16 (СИ)

Тишина. Семён у стены смотрел в пол и молчал. Лицо его было непроницаемым, но я видел, как дёрнулась жилка на виске: парень слушал и мотал на ус.
Крыть было нечем. Штальберг был прав. Не в деталях — в сути. Деньги — кровь медицины. Без денег нет аппаратуры, без аппаратуры нет диагнозов, без диагнозов нет спасённых жизней. Простая, жестокая арифметика, от которой не спрячешься за врачебной этикой, как ни старайся.
  
В прежней жизни я сталкивался с этим каждый день. И в этом мире ничего не изменилось. Другая вселенная, другая магия, другая медицина — а уравнение то же самое: спасение жизней стоит денег. Хочешь спасать — плати. Или найди того, кто заплатит.
— Ладно, — произнёс я, и каждая буква этого слова скрежетала, как несмазанный шарнир. — Ваша взяла.
Штальберг моргнул. На его лице промелькнуло выражение человека, который приготовился к долгой осаде, а крепость капитулировала после первого залпа.
— Но, — я поднял палец. — У меня есть условия.
* * *
Кирилл Демидов остановился у двери кабинета и прислушался. Тишина. Отец уехал час назад, хлопнув дверью и велев горничной следить за мальчишкой. Горничная кивнула, но Кирилл знал, что через двадцать минут после отъезда отца она уходит к себе, включает телевизор на полную громкость и сидит так до его возвращения.
Говорящий бурундук. В клетке. В папином кабинете.
Дети верят в чудеса легче, чем взрослые. Кирилл поверил.
Мальчик достал из кармана ключ. Маленький, бронзовый, от кабинета — он стащил его из ящика прикроватной тумбочки отца три дня назад и с тех пор носил с собой, ожидая момента. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Дверь отворилась.
Кирилл обошёл стол на цыпочках, стараясь не задеть ни одного предмета, — папа замечал всё: сдвинутую ручку, переложенную бумагу, след пальца на полированной поверхности — и подошёл к клетке.
Бархат лежал тяжёлыми складками, свисая до самой подставки. Кирилл ухватился за край и потянул.
Ткань соскользнула с тихим шорохом и упала на пол. Бурундук сидел в углу клетки, прижавшись спиной к прутьям.
Он выглядел плохо. Глаза смотрели на мальчика с выражением тоски.
— Привет, пушистик, — прошептал Кирилл. Его глаза за стёклами очков были огромными. — Ты почему молчишь? Ты же говорил раньше. Я слышал. Ночью. Ты ругался. Скажи что-нибудь. Пожалуйста.
Бурундук не шевельнулся. Не моргнул. Сидел, вжавшись в угол, и смотрел на мальчика немигающим взглядом.
Молчал.
Кирилл подождал немного, а потом вздохнул. Печально, по-взрослому, с тем обречённым смирением, с которым дети принимают отказы.
— Ладно, — сказал он тихо. — Не хочешь — не надо. Но я тебе кое-что принёс.
Он полез в карман и вытащил… штанишки. Синие, с кармашком. Мальчик трудился над ним целый вечер, исколол все пальцы и дважды переделывал, потому что карман получался слишком большим, а штанишки — слишком маленькими.
— Давай оденемся, — сказал Кирилл и потянулся к дверце клетки. — Папа говорит, ты особенный. Тебе холодно, наверное. А эти функциональные. С кармашком. Видишь? Туда орешек влезет.
Пальцы мальчика сомкнулись на щеколде.
Металлический язычок скользнул в сторону.
Дверца открылась.
Время замерло.
Бурундук сидел, не двигаясь. Столько временем в золочёной клетке, в кабинете злого человека. Одинокий, отрезанный, бессильный.
И сейчас — дверца. Открытая.
Кирилл протянул руку внутрь клетки, держа штанишки перед собой, как приманку.
— Иди сюда, пушистик. Не бойся. Я не обижу.
Тонкие, детские пальцы мальчика с обкусанными ногтями и чернильным пятном на указательном потянулись к Фырку.
Бурундук прыгнул.
Не на руку — мимо руки. Зубы сомкнулись на пальце мальчика резко. Не чтобы покалечить. Чтобы отвлечь.
Укус был коротким, болезненным, до крови — алая капля выступила мгновенно, яркая и круглая на бледной детской коже.
— Ай! — Кирилл отдёрнул руку, и его лицо скривилось не столько от боли, сколько от обиды. Острой и горькой, как у ребёнка, которого предал тот, кому он доверял.
Но бурундук уже вылетел из клетки стрелой и в два прыжка оказался на портьере. Когти впились в тяжёлый бархат, лапки заработали с бешеной скоростью, и он взлетел вверх — по ткани, по карнизу, перемахнул на книжный шкаф, распластался на его пыльной верхушке и юркнул в узкую щель между задней стенкой шкафа и потолком.
— Стой! — голос Кирилла дрожал, срывался, и в нём было столько паники, что Фырку на мгновение стало жалко мальчишку. На мгновение. — Вернись! Пожалуйста! Пушистик, вернись!
Мальчик стоял посреди кабинета, зажимая укушенный палец другой рукой, и кровь капала на ковёр. Его глаза метались по комнате, но бурундука он не видел.
— Папа убьёт, — прошептал Кирилл. — Папа убьёт меня.
  
Глава 5
 
Час. Ровно час понадобился Зиновьевой, чтобы провести полное обследование Миланы Раскатовой, и если бы существовала Олимпийская медаль за скорость сбора анамнеза, Александра взяла бы золото с отрывом в три корпуса.
Я сидел за столом в ординаторской, подперев кулаком подбородок, и смотрел, как Зиновьева раскладывала передо мной бланки с результатами. Она делала это с тем особым ритуальным тщанием.
Система. Порядок. Контроль. Зиновьева и хаос существовали в разных Вселенных и не имели точек пересечения.
Семён стоял рядом, чуть за моим правым плечом, и я чувствовал его присутствие, как чувствуют сквозняк из неплотно закрытой форточки — неназойливо, но постоянно. Он был тих, сосредоточен, и обида, кипевшая в нём полчаса назад, отступила на задний план, вытесненная профессиональным любопытством.
Хороший знак. Значит, лекарь в нём всё-таки сильнее племянника.
— Илья Григорьевич, — начала Зиновьева, и голос её звучал ровно. Фанатка, влюблённая в голос Раскатовой, исчезла бесследно, уступив место клиницисту. — Тут чисто. Биохимия — хоть в космос отправляй. Печёночные трансаминазы в идеале, АЛТ — девятнадцать, АСТ — двадцать два. Креатинин — шестьдесят восемь. Билирубин общий — одиннадцать. Электролиты в норме: калий четыре и два, натрий сто сорок один, кальций два и четыре. Глюкоза натощак — четыре и семь. Общий белок — семьдесят три. Если бы я не знала, что передо мной двадцатилетняя девушка с графиком, который убил бы лошадь, я бы сказала, что эти анализы принадлежат человеку, который живёт в санатории и питается по расписанию.
Она сделала паузу и перешла к следующему бланку.
— Гормоны. Кортизол — верхняя граница нормы, шестьсот двадцать наномоль. Для человека, который даёт по три концерта в неделю, спит по четыре часа и живёт на кофе — это даже удивительно хорошо. Тиреотропный гормон — два и одна десятая. Свободный Т4 — шестнадцать. Пролактин — двести восемьдесят. Всё в коридоре нормы. Инсулин — восемь. Идеально.
Она положила последний бланк поверх остальных и посмотрела на меня.
— ЭКГ, — закончила Зиновьева, и её тон стал чуть мягче, словно она извинялась за то, что не нашла ничего интересного. — Синусовая тахикардия, девяносто ударов в минуту, ритм правильный. Электрическая ось не отклонена. Интервалы в норме. Зубцы — учебник кардиологии, иллюстрация к главе «Здоровое сердце молодой женщины». Ни одной экстрасистолы за время записи.
— Как я и думал, — сказал я и откинулся на спинку стула. В позвоночнике что-то хрустнуло — тихо, по-стариковски, напоминая о том, что тело, в котором я обитаю, хоть и молодое, но за последние месяцы изношено не хуже, чем у сорокалетнего хирурга после двадцати лет ночных смен. — Истощение, кофеин, нервное перенапряжение. Классическая картина: молодой организм, который загнали, как скаковую лошадь, и он начал спотыкаться на ровном месте. Обмороки на фоне ортостатической гипотензии, панические атаки, суженное сознание. Ничего, что не лечилось бы неделей сна, нормальным питанием и отменой всех стимуляторов.
  
Зиновьева кивнула, но в её кивке мне почудилась тень разочарования. Она надеялась на загадку. На что-нибудь редкое, сложное, достойное её интеллекта и Центра. А получила переутомление. Банальность, от которой не напишешь статью и не прочитаешь доклад на конференции.