Тайный агент Её Величества. Книги 1-5. Компиляция (СИ)
Крымскому хану недавно исполнилось 34 года. Он был не очень высок ростом, но правильно, пропорционально сложен, сухощав, узок в кости. Его красивое лицо, скорее монголоидное, чем тюркское, с прямым тонким носом и довольно широкими скулами, украшали пышные черные усы. Для неофициальной встречи с путешественницей из России, состоящей, как ему сообщили, в отдаленном родстве с самим Светлейшим князем Потемкиным, Шахин-Гирей надел шапку из черного каракуля и длинный шелковый темно-лиловый кафтан. На мизинце правой руки у него сверкал перстень с крупным рубином, на мизинце левой руки — перстень с таким же большим изумрудом. Ногти были покрыты хной.
Несмотря на этот классический облик восточного человека, держался хан вполне по-европейски. Он отлично, без малейшего акцента говорил по-русски, был галантным и остроумным. Анастасию не покидало ощущение, что Шахин-Гирей только что вышел из какой-нибудь великосветской гостиной, где вел приятный разговор с блестящими кавалерами и обворожительными дамами о погоде, политике и новостях императорского двора Ее Величества Екатерины II.
Но это ощущение было обманчиво. За стенами ханского дворца, поднимающимися над речкой Чурук-Су, за каменным мостом и дубовыми воротами лежал обыкновенный воточный город. Узкие улицы карабкались на крутое взгорье. Дома отгораживались от мира длинными глухими заборами и были одно— и двухэтажными, с плоскими черепичными крышами, далеко выступавшими за стены, и маленькими деревянными балкончиками.
Час назад Анастасия в своем экипаже, с конной охраной проехала почти через весь Бахчи-сарай, от древних его ворот в районе Дарагъач до ханского дворца. Стук копыт отдавался эхом на пустынных улицах, но не заглушал журчания воды в фонтанах на площадях, обсаженных пирамидальными тополями. До путешественников доносился запах кофе, который варили на открытом огне во множестве кофеен, расположенных на центральной улице. Посетители этих кофеен сидели в беседках за низкими столиками и даже не всегда провожали взглядом чужеземцев, слишком быстро для этих мест передвигавшихся.
Казалось, мир и покой царили в столице ханства. Однако Анастасия знала, чем может обернуться тишина за крепкими калитками и высокими заборами. Не более трех лет назад, в октябре 1777 года, на этих улицах бесновалась толпа, кричавшая: «Смерть Шахин-Гирею!»
Правда, самого хана в Бахчи-сарае тогда не было. Русский гарнизон в тот момент тоже покинул город. Зачинщиками бунта выступили те, кто, по замыслу Шахин-Гирея, должен был стать опорой его трона — люди, набранные в первое на полуострове регулярное войско. Хан не знал, что недовольство зрело там давно. Особенно злили его подданных, не привыкших к дисциплине, новые правила службы, строгость офицеров-иностранцев, пытавшихся внушить им понятие о непреложности приказа, а также постоянные задержки жалованья. В тот день кто-то, похожий на турецкого агу, раздал солдатам по горсти акче — мелкой серебряной монеты — и сказал, что остальное надо требовать на площади перед ханским дворцом.
Визирь Абдувели-паша, верный соратник Шахин-Гирея, вышел к народу и пытался его успокоить, но был предательски убит ударом кинжала в спину. Мятежники ворвались во дворец. Оттуда они вынесли немало всякого добра. Затем толпа отправилась к русским военным складам. Восставшие быстро перерезали немногочисленную охрану и взломали ворота. В добычу им досталось около тысячи мешков с мукой, овсом и ячменем.
Вечером настал черед чиновников ханской администрации. В своих домах были убиты Касай-мурза, Арслан-шах-мурза и Ислям-мурза из рода Мансур. Мустафа-бей со старшим сыном, Менгли-Гирей-мурза, Мехмет-шах-ага и Измаил-ага из рода Ширин [30] пытались оказать сопротивление. Толпа растерзала их на улице. Имам Тахталы-Джами [31] сам вышел навстречу мятежникам. Он пригрозил им карой Аллаха за бунт и измену государю, признанному всем крымско-татарским народом, и был тут же изрублен саблями.
Али-Мехмет-мурзе просто повезло. Он и все его многочисленные родственники из рода Яшлав в тот день собрались в одном месте — на поминках в доме Ильяс-аги, по случаю смерти его отца, достопочтенного Саадета. Этот дом был окружен высоким забором, не глиняным, а каменным, с дубовыми воротами, окованными железом. Восставшие не смогли с первого приступа разбить их. Затем настали сумерки. Оставив у ворот стражу, мятежники разбрелись по своим жилищам и кофейням.
Члены рода Яшлав всегда отличались мужеством, стойкостью и рассудительностью. Они терпеливо дождались полночи и подготовились к прорыву: закопали имущество в саду, посадили на четыре арбы своих женщин и детей, вооружили всех мужчин. Стражников, сидевших у костра, они бесшумно расстреляли из луков, открыли ворота и пустились вскачь по улице, освещенной полной луной. К утру они уже находились в своих деревенских усадьбах, разбросанных по всему кадылыку, в селениях Теберти, Шуры, Пычки, Улу-Сала и Татар-Османкой.
Бахчи-сарай же оставался в руках восставших. Неизвестно, сколько времени продолжались бы беспорядки, но вдруг пришло известие о том, что около Гёзлёве высадился Селим-Гирей, один из двоюродных братьев хана. Он с отрядом своих сторонников прибыл на турецком корабле из Очакова. Восставшие двинулись к Гёзлёве. Селим-Гирей принял их благосклонно. Объединив силы, он пошел к Бахчи-сараю, намереваясь провозгласить себя ханом вместо Шахин-Гирея.
Восстание бушевало уже не только в крымской степи, но в горах и предгорных долинах. Однако сражались крымцы не с русскими. В стране кипела междуусобная бойня. Деревни, где жили сторонники Шахин-Гирея, подвергшись нападению с грабежами, поджогами и убийствами, в свою очередь, собирали отряды мстителей и шли в такой же набег на своих обидчиков из лагеря Селим-Гирея. По подсчетам русских, в этих стычках, а также от стужи и голода за три зимних месяца в Крыму погибли примерно двенадцать тысяч человек, в основном — стариков, женщин и детей…
Да, двенадцать тысяч. Анастасия хорошо помнила эту цифру из документа, который ее заставил прочитать в Херсонесе Турчанинов. Она говорила о страданиях народа и великой смуте в стране потомков Чингисхана. Анастасии чудилось, что отблеск тех страшных пожаров до сих пор лежит на лице Светлейшего хана и делает его не только значительным, но и печальным.
«Когда воображаю деяния сих несчастных татарских народов, — говорил он в одном из своих писем, — которые вместо возношения вседолжнейшего благодарения Ея Императорскому Величеству всемилостивейшей монархине за великое, столь сердца завистников воспламенившее благоволение и вместо постоянного и твердого соблюдения такого знаменитого для их блага по безумию и легковерности своей ввергают сами себя охотно в пагубный огонь, жестокосердными оными завистниками рода человеческого возженный, и следуя, лести некоторых коварных развратников, обагряют варварски свои руки в неповинной крови убитых ими без всякой вины многих верных сынов своему отечеству, всегда ему доброхотствовавших и многих старых и ревностнейших моих услужников из духовенства и мурз, коих предали поносной смерти, а домы их, до основания разрушая. предают огню, которых я защитить не в силах, будучи сверх того некоторыми бессовестными завистниками неистово оклеветан…» [32]
Он хотел остановить братоубийственную войну. Он обращался не только к русским, но и к своему народу, к почтенным мурзам и уважаемым беям из шести самых знатных на полуострове фамилий. Но никто не слышал его до тех пор, пока русские батальоны не пошли по урочищам, дорогам и горным хребтам, пока они не встали гарнизонами во всех крупных поселениях.
Селим-Гирей был обыкновенный авантюрист и не имел никакого военного опыта. Русские в феврале 1778 года окружили его отряды и принудили мятежников сложить оружие. Но они не стали вмешиваться в фамильно-родовой татарский спор, а привезли знатного пленника в Бахчи-сарай и передали его Шахин-Гирею.