Тайный агент Её Величества. Книги 1-5. Компиляция (СИ)
Но много разных дел нужно сделать утром: попрощаться с доблестным экипажем российского военного парусника, провести выгрузку всего багажа, и в первую очередь — лошадей на причал, договориться с управляющим постоялого двора «Сулу-хан» о длительной аренде всего второго этажа в его заведении и переправить туда вещи, а также — диверсионно-разведывательную группу, расположив ее в помещениях «Сулу-хана» наиболее удобным образом.
Аржанова по своему обыкновению представляла себе все эти действия, стараясь определить, где может случиться какая-либо нестыковка, нарушение плана и что тогда потребуется сделать немедленно. Перед ее мысленным взором вставали лодки, нагруженные сундуками и корзинами, причал, давно требующий ремонта, здание постоялого двора, которое она хорошо помнила по первой поездке в Крым в 1780 году, и его управляющий толстый турок Шевкет-ага. Старший сын управляющего Энвер как раз и являлся тем «конфидентом» секретной канцелярии Ее Величества в Гёзлёве, чьим донесениям русские, безусловно, доверяли.
Глафира, расположившись на большом сундуке в гардеробной, крепко спала и во сне даже похрапывала. Анастасия, поворачиваясь с боку на бок на широкой адмиральской постели, третий час не могла сомкнуть глаз. Бессонница, спутница тревог и печалей, не оставляла ее в покое, и она решила предпринять энергичные действия, чтобы вырваться из тягостного плена.
Русская путешественница встала, надела на тонкий шелковый пеньюар свой суконный восточный кафтан и затянула на нем кушак, сверху набросила на плечи пуховую шаль. Море за большим решетчатым окном сверкало и искрилось под полной, ясной луной и притягивало к себе. Аржанова открыла вторую дверь, ведущую из каюты на «галерею» — узкий длинный балкон, что проходил от правого до левого борта «Хотина» где-то посередине высокой полукруглой кормы, украшенной резьбой и позолотой.
Сделав всего один шаг, Анастасия очутилась над темной гладью воды и оперлась руками о перила. Три кормовых фонаря скудно освещали «галерею». Три дорожки желтого света, слегка колеблемые вечно двигающейся пучиной, уходили от черной деревянной стены вниз и терялись где-то в просторной Гёзлёвской гавани.
Она прислушалась.
Теперь Аржанова лучше понимала слова командора о том, будто корабль есть живое существо. Собранных из распиленных и высушенных деревьев, некогда тянущихся к солнцу, он как будто и поныне сохранял их бесприютные души. Он постанывал, поскрипывал, вздыхал, жаловался на тяжелую жизнь. Надежно проконопаченные его борта и палубы пахли смолой, настоящим лесным запахом. Туго свитые из пеньки разнообразные канаты, натянутые повсюду, чем-то напоминали сухожилия и нервы, благодаря которым деревянное чудище, построенное людьми, оживало, двигалось, успешно боролось с ветром и волнами.
— Вам нравится крымская ночь? — раздался голос рядом, и, обернувшись, Аржанова увидела Тимофея Козлянинова.
— Да, — ответила она.
Вторая дверь капитанской каюты, остекленная до половины, тоже выходила на «галерею», но несколько дальше, примерно в двух метрах от правого борта. Командор, если он, конечно, не спал, мог сразу увидеть прекрасную пассажирку. Он не поленился надеть весь свой флотский мундир, за исключением треуголки, и выйти к Аржановой, чтобы задать вопрос совершенно необязательный.
Теперь они стояли рядом, почти соприкасаясь плечами. Как ни мал на самом деле был «Хотин», никогда прежде Аржанова и капитан бригадирского ранга не встречались на нем в такой таинственной и даже интимной обстановке. Луна зашла за тучу, и теперь глубокая тьма обнимала черноморские пространства, пологие пустынные берега полуострова, древние крепостные стены и корабль, чуть-чуть покачивавшийся. В космической тишине и темноте, едва прорезаемой неверным светом фонарей, дышалось легко и свободно, а предметы теряли привычные очертания.
— Страшно мне оставлять вас здесь, — признался мужественный мореход.
Она пожала плечами:
— На все воля Божья.
— Я написал письмо матушке о своем намерении жениться и, вернувшись на базу в Керчь, отправлю его фельдъегерской почтой.
— Но я еще не давала согласия.
— Месяц пройдет скоро, любезная Анастасия Петровна. А матушку надо подготовить. Она у меня человек строгих правил.
— Вот оно как…
Глядя в голубые глаза командора, Анастасия сейчас же забыла о сказанном. Да и моряк, сообщив ей, так сказать, официальную информацию, собирался говорить про другое. Вернее, не говорить, но действовать.
Она не стала сопротивляться его жадным, нетерпеливым ласкам. Только обняла его за шею обеими руками и отвечала на поцелуи. Сначала на деревянный пол «галереи» упала шаль, потом — суконный кафтан. Дошла очередь и до шелкового пеньюара. Быстро он освободил ей плечи от тонкой блестящей ткани и горячими ладонями дотронулся до обеих грудей, сжимая их упругую плоть. Темно-розовые соски уже твердели под его пальцами. Наклонившись, командор хотел поцеловать ложбинку между двумя прелестными холмиками, как вдруг увидел длинный шрам, выступающий на матово-белой коже наподобие грубого шва и пролегающий точно посередине.
— Что это? — спросил Козлянинов, не выпуская свою возлюбленную из объятий.
Жаркое неровное дыхание сильного мужчины, пребывающего в возбуждении, коснулось ее шеи. Ощущая, как и ее самое захлестывают какие-то первобытные эмоции, Анастасия помедлила и ответила с усмешкой:
— Это — сувенир.
— Сувенир?! — Он был ошеломлен.
— Да. От турецкой разведки мухабарат.
— Где ты его получила?
— Здесь, в Крыму.
— Они пытали тебя?
— Пытали.
— А потом? — Капитан хотел спросить еще о чем-то, но во-время остановился.
— Потом мои люди прискакали в этот караван-сарай у деревни Джамчи и перебили их. Правда, один ушел. Резидент мухабарата в Крыму, двоюродный брат светлейшего хана Казы-Гирей. Все нынешнее лето мы охотились за ним, но не поймали. Прямо не человек, а змея. Теперь он где-то здесь. Я чувствую его присутствие. И наша новая схватка — не за горами…
Командор двумя руками сжал ее щеки и приблизил ее лицо к своему, заглянул в светло-серые глаза Флоры, как в бездонный колодец. Она не отвела взора.
— Я люблю тебя, — сказал мужественный мореход. — Я буду любить тебя вечно. Наши дети унаследуют этот железный характер. Несгибаемая воля, безграничная вера в Иисуса Христа, приверженность великой государыне. Они будут служить России к вящей славе обоих древних родов — Козляниновых и Аржановых…
Анастасия все еще стояла перед ним полураздетая и наконец почувствовала, что ноябрьская ночь делается все холоднее. Она зябко повела плечами. Командор поторопился поднять с деревянного пола и надеть на нее сначала суконный кафтан, потом — шаль. Шрам еще был виден в разрезе пеньюара, и он коснулся губами этой отметины в последний раз. Аржанова вздохнула. То невероятное сексуальное возбуждение, которое она пережила вместе с ним в начале их свидания, постепенно уходило.
Похоже, командор понимал это и тоже испытывал нечто подобное. Он покрепче запахнул на своей возлюбленной теплую шаль, обхватил ее за плечи и сказал:
— У нас все впереди. Пусть сначала поработает священник, пусть отгуляет шумная свадьба. А сейчас тебе пора отдыхать, краса моя.
Курская дворянка вернулась в адмиральскую каюту, размышляя над собственным неожиданным поступком. Ни с того, ни с сего она открыла свою тайну человеку, который безумно волновал ее сердце, но был бесконечно далек от той жизни, что вела Флора, подчиняясь законам и правилам, существующим в секретной канцелярии Ее Величества. Да, он горячо, честно, благородно ответил на ее признание. Но даст ли согласие на брак с ним императрица? Ведь ее слово значило для Аржановой гораздо больше, чем семейное счастье с морским офицером, повседневное житье-бытье в поместье, в окружении родни и целого выводка детей…
Гордый, славный, могучий «Хотин», покидая гавань Гёзлёве, ухолил на юго-восток.
Еще раз все они, одетые в желтоватые кирасирские кафтаны, отсалютовали палашами его Андреевскому флагу, развевающемуся за кормой. Еще раз хором крикнули «До свидания!» морякам, собравшимся на верхней палубе юта и машущим им платками. Еще раз подумали о том, как жалко расставаться с верными друзьями, если впереди лежит трудный и тернистый путь.