Тайный агент Её Величества. Книги 1-5. Компиляция (СИ)

Русские видели турецкую эскадру, но не шли на сближение с ней, не преследовали, не обстреливали. Они всегда двигались своим курсом вдоль берегов. С одной стороны, они демонстрировали османам, что строго соблюдают условия мирного договора, подписанного восемь лет назад в Кючук-Кайнарджи. С другой стороны, показывая постоянно узкоглазым потомкам Золотой Орды палубные батареи с 12 орудиями, они убеждали бывших кочевников в том, что великая северная империя — рядом. Она не допустит никакого произвола в отношении своего верного союзника светлейшего хана Шахин-Гирея.
Пока турецкая эскадра держалась вместе, Селим Траблези ни о чем не беспокоился. Но шторм разметал корабли. Утром сегодняшнего дня, оглядывая в подзорную трубу морские пространства, он не обнаружил поблизости ни одного судна под красным флагом с белым полумесяцем и звездой. Зато вдали все четче рисовались паруса какого-то трехмачтовика. Однако определить его национальную принадлежность не представлялось возможным. Также не были видны и берега Крыма. Судя по вычислениям штурмана, «Орхание» находилась в милях двадцати от полуострова и тихо дрейфовала на юго-запад.
Раис приказал Хусаму отнести наполовину опустошенную чашу с сальмагинди в каюту знатного пассажира. Сам он пришел туда лишь через полчаса, дабы Казы-Гирей смог попробовать пиратское блюдо и оценить его по достоинству. Молодой татарин как раз куском лепешки вычищал бока фаянсовой посуды до блеска. Экзотический салат пришелся ему по вкусу, он съел его весь, до последней крошечки.
Однако вид Казы-Гирей имел нездоровый. Он сразу пожаловался капитану на шторм и подробно описал, как скверно чувствовал себя в это время. Он боялся выходить из каюты на палубу, боялся кушать и вообще начал думать о смерти. В перерывах между приступами рвоты он молился Аллаху о прощении грехов и теперь понимает, что Всемилостивейший и Всемогущий внял его молитвам, ибо море успокоилось и Казы-Гирей жив. Его снова радует вкусная пища. Осталось выпить одну-две чашечки крепкого кофе, и силы будут восстановлены полностью.
В этом бербер сомневался.
Он слушал знатного пассажира и рассматривал его запавшие, с лихорадочным блеском глаза, заметно исхудавшее лицо и фигуру, мощным телосложением вообще не отличавшуюся. Крымчанин явно испытывал недомогание. Но, пожалуй, не столько шторм изнурил его, сколько само морское путешествие, которое никак не заканчивалось. Чего ждал восьмой сын покойного хана? Почему родина, столь любезная его сердцу, не спешила открыть ему объятия?
— Достопочтенный Казы-Гирей, — сказал капитан. — Позволю себе предложить вам более действенное средство от усталости, чем кофе.
— Какое? — вскинул на него беспокойный взгляд татарин.
— Мы, моряки, пользуемся им издавна.
— Видимо, вы говорите о роме.
— Нет. Как правоверные мусульмане, мы чураемся пьянства.
— Тогда это какая-нибудь трава. Но я не люблю травяные настои.
— Думаю, кальян-то вы курите…
Казы-Гирей утвердительно кивнул.
— Небольшое количество гашиша будет смешано с черным иранским табаком. Мне оно всегда помогает.
— Гашиш? — Крымчанин на минуту задумался, и Селиму показалось, будто рецепт ему знаком. — Ладно, давайте. Уже третью ночь я не могу заснуть…
Сначала Хусам подал им большой крутобокий фарфоровый чайник со свежезаваренным зеленым чаем. Ядреный вкус сальмагинди требовал нейтрального дополнения, и тут придумать что-либо лучшее, чем зеленый чай, было трудно. Осушая пиалу за пиалой с горячим напитком, слегка разведенным медом, капитан рассказывал знатному пассажиру о штормах, которые он пережил, когда плавал в Средиземном, Адриатическом, Ионическом, Мраморном морях. Казы-Гирей слушал его очень внимательно.
Тем временем старый слуга в каюте капитана возился с кальяном. Он взял наиболее дорогой и красивый, с хрустальной колбой, с двумя янтарными чубуками. Колбу Хусам до половины залил яблочным соком с водой. Далее он наполнил глиняную табачную чашечку на вершине кальяна мелко нарезанными черными листьями табака, добавил туда толику белого порошка из заветной коробочки. Перемешав ингредиенты, Хусам прикрыл табачную чашечку крышкой с отверстиями, положил сверху древесный уголь, смоченный селитрой, и поджег его. Потом сделал пробную затяжку.
  
Огонь коснулся черных листьев. Белые крошки гашиша, рассыпанные между ними, тотчас обуглились и превратились в дым, сероватый, вязкий, приторный. Проходя через яблочный сок в колбе, он немного посветлел, приобрел свежий фруктовый вкус, но не стал от этого менее ядовитым. В клубах его таился сонм чудовищ.
С низким поклоном старый слуга поставил кальян на столик «курсе», за которым сидели, скрестив ноги по-турецки, Казы-Гирей и Селим Траблези. Они одновременно взяли в руки чубуки, соединенные с колбой узкими гибкими трубками, сшитыми из верблюжьей кожи, и одновременно вдохнули сухой, как бы царапающий горло, дым.
— Где находится пристань, для нас подходящая? — спросил капитан после долгого молчания.
— Много портовых городов в Крыму, — уклончиво ответил восьмой сын покойного хана.
— Так выберите хоть один, достопочтенный Казы-Гирей.
— Теперь это нелегко сделать.
— Вы боитесь русских?
— Нет! — гордо ответил татарин. — Три века были они данниками моих предков! Они — трусливые люди, не умеющие воевать. Их удел — гнуть спину на своих могущественных соседей, поставлять рабов для нас, свободных жителей великого Крымского ханства…
Гашиш уже начал действовать.
Казы-Гирей заговорил с необычайным подъемом и воодушевлением. Он рисовал капитану картины из прошлого крымских татар. Это получалось у него ярко, убедительно, красиво. Он точно читал куски из поэмы, неизвестно кем написанной. Они различались по своим деталям, но сюжет имели одинаковый.
Вот могучее ханское войско идет по бескрайним степям северного Причерноморья. У каждого воина — две-три лошади, и он умеет пересаживаться с одной на другую на ходу. Потому стотысячная орда движется неостановимо, плотными шеренгами и напоминает черную тучу, опустившуюся на землю из Преисподней.
Вот вдали возникают белые стены русской крепости, а еще лучше — поселения, защищенные лишь земляными валами. Войско окружает ее плотно, точно вода в весеннее половодье кусочек суши. Воины ислама достают луки и пускают тысячи стрел, часто имеющих на конце горящую паклю. Осада не длится долго, так как силы неравны. Дееспособные защитники перебиты, ворота взломаны. Седовласые почтенные старцы, отцы города, в последней надежде выходят к захватчикам с иконами в руках. Или, наоборот: взяв раненых, больных, детей и женщин, они укрываются в самой большой церкви.
Вот огонь бушует вокруг русского храма. Языки пламени поднимаются до небес Стоны, плач, громкие молитвы слышат узкоглазые конники, окружающие его. Они ждут, когда неверные откроют двери своего капища изнутри. Обязательно откроют, ибо жизнь в рабстве лучше смерти в дыму и огне.
Вот пленники рассортированы, пересчитаны, распределены между беями и мурзами родов, участвовавших в набеге. Это — самая ценная добыча. Женщин много, они привлекательны, как обычно все славянки. Теперь они принадлежат крымским воинам. Конечно, попадаются упрямые и непокорные. Им надо связать руки и при всех сорвать одежду. После долгого воздержания в походе соитие с женой убитого врага сладостно, как никакое другое…
Если бы Селим Траблези знал, что наркотик отправит знатного пассажира в такое далекое прошлое, он, наверное, поостерегся бы его применять. Рассказы Казы-Гирея, наполненные жуткими подробностями, все больше смахивали на бред. Несмотря на вопросы капитана о нынешнем плавании, он не спешил покидать мир своих исторических видений. Там молодой татарин действовал смело и решительно, побеждал во всех схватках с северными лесными людьми, грабил их имущество, сжигал дома, рубил головы мужчинам и насиловал женщин. Отсветы давно погасших пожаров румянцем ложились на его щеки.
Между тем табачная заправка в кальяне кончилась. Клубы дыма, пахнущего яблоками, плавали в узкой каюте, имеющей одно квадратное окно, плотно закрытое из-за шторма. Вместе с табаком бербер и крымчанин выкурили и гашиш. Только Селим делал редкие, неглубокие затяжки, а восьмой сын покойного хана не выпускал мундштук изо рта.