Тайный агент Её Величества. Книги 1-5. Компиляция (СИ)
«С той, чей стан – кипарис, а уста, словно лал,В сад любви удались и наполни бокал.Пока рок неминуемый, волк ненасытный,Эту плоть, как рубашку, с тебя не сорвал!»– Чьи это стихи? – спросила она, улыбнувшись.
Энвер читал стихи хорошо, с выражением, паузами отделяя одну строку от другой. Тема произведения: сопоставление любви и смерти – показалась Анастасии несколько мрачной. Но, возможно, для монаха, посвятившего жизнь Богу, именно это и было естественным.
– Несравненного и непревзойденного Гийаса ад-Дина Умара ибн Ибрахима ал-Хайама. Рубаи под номером 550. Перевод на тюркско-татарский – мой.
– Я слышала об этом поэте.
– Не может быть.
– Отчего, Энвер?
– Женщин обычно не интересует поэзия, – снисходительно пояснил ей турок.
– Ошибаешься. По-моему, Хайам жил в провинции Хораоан, в XI веке, писал на персидском языке, занимался математикой и философией. Даже служил у какого-то шаха придворным астрономом. Те его стихи, что я читала раньше, были, по большей части, про вино…
Жестом она пригласила молодого дервиша снова опуститься на подушку «миндер» у столика, сама села на такую же подушку напротив него и положила в рот сочную бардово-красную ягоду клубники. Энвер, не сводя с русской госпожи бесконечно удивленного взгляда, тоже сел и скрестил ноги.
– Все правильно, – после долгого молчания сказал он. – Но известно ли вам, о каком вине идет речь?
Аржанова пожала плечами:
– Наверное, о виноградном.
– Нет. Это другое вино, разрушающее границы человеческого «Я». Оно – символ четвертой формы познания.
– Что-что? – переспросила Анастасия, чуть не подавившись клубникой.
– Умар ибн Ибрахим ал-Хайам был суфием! – торжественно произнес Энвер. – Потому непосвященные не могут постичь глубинной сути его произведений. Слова в них служат для выражения Божественного откровения, возможности полнее осознать свое единение с Богом. Цель одна – понять мир и собственное место в нем…
– И ты понял этот мир?
– Только когда стал суфием.
– Тогда скажи мне, что – главное.
– Погруженный в мистическое созерцание Бога суфий поднимается над пучиной жизни. Он забывает о своем существовании. Он не разделяет мир на верных и неверных, на добро и зло. Он чувствует лишь саму основу мира, и эта основа – Бог…
Аржановой пришлось выдержать полтора часа богословской беседы с ученым монахом. Единственное, о чем она попросила Энвера, – чтобы он перешел на русский язык, ибо философских терминов на тюркско-татарском она не знала. Молодой турок сжалился над ней, но часто затруднялся сам, подыскивая нужные русские слова. Анастасия приходила ему на помощь, и в этом случае слово они заменяли рассказом о нем, перечислением всех его смыслов.
Оказывается, в теоретических произведениях суфии давно сформулировали понятие о четырех формах познания, символами которых являются четыре жидкости.
Первая форма познания подобна воде.
Практически каждому человеку без подготовки доступно восприятие и постижение явлений окружающего мира с помощью пяти органов чувств и разума. Эта форма познания породила науку. Как вода, она легко усваивается, но мало что дает верующему, хотя без нее жизнь невозможна.
Вторая форма познания подобна молоку.
Главную роль здесь играет воображение и интуиция человека, его умение улавливать отголоски иных миров в своем сознании и облекать их в слова, образы, звуки. С этой формой познания связаны искусство, литература, мышление. Символ интуитивного познания – молоко, оно более питательно, чем вода.
Третья форма познания подобна молодому, жидкому меду.
Опыт Пророка Мухаммеда и корифеев суфизма, выраженный в их теологических творениях, во многом отличается от непосредственного восприятия мира. Все они имеют дело с реальностью без вкуса, запаха, цвета, звука. Она не оказывает воздействия на органы чувств, но дает верующему необыкновенно яркие ощущения. Суфии сравнивают ее с медом: весьма питательно и в то же время очень сладко.
Четвертая форма познания подобна вину.
Только специально подготовленный человек, избранник Бога, развивший в себе особое, духовное восприятие мира, способен на переживание ВЫСШЕЙ РЕАЛЬНОСТИ, которая не доступна ни органам чувств, ни интуиции. Тогда познание из последовательного, логического акта становится Божественным откровением, озарением. Суфий достигает мистического экстаза. В чем-то это похоже на воздействие вина, но вина Божественной мудрости. Опьяненные им есть свидетели ИСТИНЫ.
Вот о каком вине писал в рубаях Умар ибн Ибрахим ал-Хайам, великий суфий.
Энвер говорил так долго и увлеченно, что спорить с ним или задавать провокационные вопросы уже представлялось Анастасии опасным для дела. Хотя она, припомнив кое-какие стихи персидского поэта, находила в них слова «сок винограда», «кувшин вина», «глоток вина», «сто чаш осушу», «я, правда, пьяница, блудник и мужелюб», «умирая с похмелья». Значит, не только неземное вино Божественной мудрости употреблял Хайам…
Из всего сказанного, тем не менее, вырисовывалась картина, весьма интересная для секретной канцелярии. В сущности, молодой дервиш рассуждал о собственной исключительности, о полной независимости от мирских правителей и законов, ими установленных для своих подданных. Посредством отшельничества, изнурения плоти, упражнений на концентрацию внимания и медитации суфий достигает единения с Богом и имеет право, не подчиняясь никому, сам решать, что в этой жизни хорошо, а что – плохо.
Суфизм превратил Энвера в законченного индивидуалиста. Это было очень ценное качество на фоне толпы его соотечественников – малообразованных, фанатичных, живущих по понятиям родо-племенного строя, легко управляемых духовенством, которое внушало им неистовую ненависть ко всем иноверцам.
Впрочем, свободное толкование догматов ислама могло стоить монахам жизни. Например, шейха Хусайна ибн Мансура ал-Халладжа, основателя одного из братств, жившего в Багдаде в X веке, били плетьми, распинали на кресте, затем обезглавили, тело сожгли и пепел бросили в реку с минарета. Другой знаменитый проповедник суфизма Съеча Сити Дженар, живший в XV веке, много лет провел в тюрьме и в конце концов тоже был казнен…
Гладкие каменные плиты во внутреннем дворике Тахталы-Джами (мечети с деревянным полом. – А. Б.) еще хранили тепло жаркого крымского полдня. Но тисовые и буковые деревья, обрамлявшие двор и небольшой водоем с фонтаном для ритуальных омовений, уже отбросили длинные тени на землю. Служки из мечети подметали плиты вениками, расстилали на них ковры и раскладывали подушки, образуя во дворе ровный правильный круг.
Русские путешественники, ведомые Энвером, пришли на «хадарат» в числе первых.
Само собой разумеется, одежда их оставалась восточной: Анастасия – в белой накидке «фериджи», ее охрана – князь Мещерский, сержант Чернозуб и капрал Ермилов – в кафтанах, но теперь – вооруженные саблями. Молодой дервиш сразу представил гостей шейху тариката мавлавийа Ходже-Ахмаду. Глава братства сказал русской женщине несколько приветственных слов и протянул руку для поцелуя.
Это был знак особого благорасположения. Аржанова, наклонившись, слегка коснулась губами сухой, морщинистой ладони почтенного старца. Худой и невысокий Ходжа-Ахмад носил одежду, одинаковую с другими монахами, но серовато-беловатый балахон его дополнял не простой колпак, а с навернутой на него белой чалмой, обозначающей, что ее обладатель совершил паломничество в Мекку. Анастасия передала ему два мешочка с монетами и поблагодарила за высокую честь, ныне ей оказанную.
– Давно ли, дочь моя, ты перешла в нашу веру? – спросил шейх.
– Полтора года назад.
– Срок небольшой. Но на нашем языке ты говоришь довольно гладко.
– Думаю, Аллах помогает мне.
– Сегодня ты увидишь, как Его благодать снисходит на посвященных.