Развод в 42. Верни меня, мой генерал (СИ)

А главное – восстановлено моё честное имя.
Я не знаю кого именно подключили Зверев и Богданов, но передо мной извинялся сам министр здравоохранения нашего края! Лично позвонил!
Меня не просто восстановили, мне выплатили зарплату за то время, которое я не работала по вине тех, кто меня подставил.
Выяснили, кем было сфабриковано обвинение и мой бывший свёкр лишился не просто поста мэра города Зареченска, в его уголовном деле появились новые факты, касающиеся злоупотребления полномочиями, взяточничества и клеветы.
  
Главный врач моей бывшей поликлиники тоже, конечно, мне звонила. Говорила, что моё место меня ждёт, что ждут пациенты. Но я сразу обозначила – не вернусь.
И не вернулась бы, даже если бы была возможность. То есть, если бы не было Саши, новой работы, всего вот этого.
Как можно вернуться в коллектив, в котором тебя так просто публично оболгали? Выставили не просто некомпетентным доктором – убийцей! И ни одна живая душа, которая имела возможности и статус заступиться не заступилась. Побоялись…
А теперь, ничтоже сумняшеся, предлагают вернуться и всё забыть!
Нет уж.
На самом деле у нас в стране есть вакансии детского врача, без работы я точно не останусь. 
Да и, в принципе, можно пойти на переквалификацию, ту же физиотерапию освоить, работать с ребятами, которые возвращаются из зоны. Реабилитологи сейчас ох как нужны!
Я ведь даже свою Алиску сюда уже подтянула! Она переезжает!
Всё это мы обсуждаем с Сашей.
Который неожиданно выдаёт:
- А я бы вообще не хотел, чтобы ты работала.
Я в легком ступоре, то есть… как?
- Хочешь из меня домохозяйку сделать, Саш? Нет, я понимаю, наверное, все генеральши сидят дома, но…
- Я хочу, чтобы ты не просто дома сидела. Я хочу тебя в декрет отправить.
Говорит, и притягивает меня к себе, буквально силой укладывая на свой полуобнажённый торс.
Мы с ним одни в кабинете массажа. Процедуры закончены. И я просто легко разминала его мышцы. Не ожидая подвоха.
Декрет… он серьёзно? Но это же…
- Саш… мне… мне сорок три скоро.
- Прекрасный возраст, не находишь?
- Нахожу. Особенно сейчас, когда я с тобой. Когда дети выросли, и…
- Без меня выросли.
- Саш…
- Я не обвиняю тебя, ни в коем случае, и я понимаю, что, наверное, уже можно дожидаться внуков, но… Если есть хоть небольшая надежда, что мы могли бы.
Молчу… Губу закусываю. 
У Саши еще не полностью восстановились все функции и пока… пока он еще не может полноценно быть мужчиной. Но с каждым разом, с каждым занятием, с каждой процедурой мы к этому всё ближе и ближе.
И я этого очень сильно хочу.
Хочу, чтобы у него всё было хорошо.
Чтобы он был здоров, полон сил, энергии, и…
Любить его хочу. Быть им любимой хочу тоже.
Во всех смыслах. И самых высоких и самых приземлённых.
Это не стыдно думать об этом. Не стыдно желать.
Это нормально и нужно нам обоим.
И я, которая уже давно похоронила эти мечты, давно закрыла для себя эту тему вдруг встрепенувшись словно птица, поднимаю крылья, готова лететь ввысь, ввысь, ввысь… туда, к солнцу, к небу, к звёздам.
К мечте.
Мечте о большой семье с любимым мужчиной.
О доме, в котором мы все будем его ждать. 
О доме, в котором будет тепло, уют, в котором будет любовь.
Доме, в котором будет счастье.
Представляю, как мой генерал будет приходить со службы, ставить на банкетку свой портфель, как бросятся к нему наши малыши, как придут старшие, как я выйду из кухни, вытирая руки, которые будут непременно в муке, потому что мы с детьми лепили любимые папины пельмени...
Эта картинка так живо встает перед глазами, что я улыбаюсь и всхлипываю.
- Что, родная.
- Это от счастья… от счастья, понимаешь? Когда… когда любимый мужчина просит родить ему детей, это же счастье!
- Ты моё счастье.
- А ты моё…
Я помогаю ему одеться. Пересесть в инвалидную коляску. Вывожу в коридор.
Её я вижу сразу.
И сразу узнаю.
Нет не потому, что она не изменилась.
Сильно изменилась. 
Постарела.
Сколько ей сейчас? Восемьдесят пять? Девяносто?
Сгорбленная.
С палочкой. Одета строго.
Рядом с ней мать Саши. 
Я чувствую, как его ладонь накрывает мою. Цепляется.
Смотрю на него и вижу сжатые челюсти.
Мне очень хочется развернуть коляску и поехать в другую сторону.
А потом сказать где-то в администрации или проходной санатория, чтобы их сюда не пускали.
Больше никогда.
Ни под каким видом.
Но я понимаю – бегством тут не поможешь.
И потом… мой Соболь генерал. А генералы не бегают.
Усмехаюсь, вспоминая присказку, которую услышала когда-то, чуть ли не от самого Саши. Про то, что генералы не бегают потому, что в мирное время это вызывает смех, а в военное – панику.
Мы не побежим.
Мы готовы встретить наше прошлое лицом к лицу.
Чудовищное прошлое.
Саша мне всё рассказал.
Как ему сватали сначала одну красавицу с хорошей родословной, потом другую – переделанную под меня. Реально после пластической операции.
Это просто дно. У меня не было слов, чтобы описать.
Какая-то лютая ненависть к своему единственному внуку, сыну…
Потом он рассказал, что дед оставил записку…
Дед! Генерал! Он что, испугался сказать внуку правду в глаза?
Я ничего не прокомментировал Саше, когда всё это услышала. Но потом… потом ушла в комнату к дочке и ревела.
От несправедливости.
От чужой трусости, которая стоила нам двадцати лет жизни… Или десяти.
Если бы его дед генерал нашёл бы в себе мужество не записку написать, а сказать словами.
Всё рассказать!
Он же знал! Или нет?
Как он мог не знать?
Саша объяснил, что после смерти деда и того самого сватовства он порвал отношения с семьёй
С Элеонорой Александровной не общался совсем.
С матерью и отцом – крайне редко.
- Я не мог найти доказательств того, что они причастны к твоей гибели. Я нанимал детективов, которые разводили руками.
- Я знаю, Роман рассказывал.
- Мне сейчас кажется, что я плохо искал. Ты же была рядом! Ты же… ты училась в медицинском, и ты даже имя отчество сохранила! Если бы я… если бы я просто все ВУЗы страны объехал, если бы…
- Ты меня похоронил, Саш. Ты думал, что меня нет. Если бы ты начал искать тогда, то… может, ты бы просто сошёл с ума.
- Я сошёл. Сходил. Я вообще не знаю как я…
- Я знаю. Потому что ты – мой Саша! Ты мой Соболь! Ты жил для того, чтобы… чтобы жил хоть один человек, который помнил меня.
- Да, это так.
- Как же я тебя люблю, Сашка… как же люблю…
Я говорила ему это, улыбалась, а у самой сердце кровью обливалось.
За него. За детей. За нас.
Я знала, что это пройдёт.
Мы всё забудем, переступим, перечеркнём. Мы будем очень и очень счастливы!
Просто… пока еще были слишком свежи раны.
И вот…
Вот появились те, из-за которого эти раны возникли.
Те, кто вершил нашу судьбу.
Те, кто в конечном итоге проиграл.
Мы подъезжаем ближе.
Я вижу лицо Элеоноры. Кожа как пергамент, сухая, прозрачная. Губы накрашены розовой помадой. Волосы уложены. В ушах бриллианты, руки в перстнях.
Да, её выдержке можно позавидовать.
А вот душе нет.
- Александр.
Она встаёт у нас на дороге опираясь на трость. А мать, напротив, жмётся к стене.
- Уйдите с дороги. – Говорю я. Хотя полагаю, меня она будет игнорировать. – Дайте проехать.
- Александр, давай поговорим.
- Поздно говорить, не находите? – снова отвечаю я. А она…Она смотрит на меня как на что-то мешающее, что-то мелкое. Кривит губы.
- Алекс…Александр, я к тебе обращаюсь! Ты…
- Ты потеряла право обращаться ко мне много лет назад. Просто уйди. – спокойно говорит Саша.
- Александр!
  
Она не уходит, выставляет свою палку.
- Ты выслушаешь меня! Я всё объясню. Эта… эта девица! Ты… ты просто не знаешь кто она!