Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)

И Алексей опустил плечи.
– Сонь… это так гадко звучит.
– Именно. А делать это – еще гаже получится. Уля тебе доверяет. А эта?
– Она такая нежная, хрупкая…
– Алешенька, ты просто влюблен. Но и дон Хуан любил нашу Любушку. И – отказался. Ради своей страны он сделал тяжкий выбор, и принял свой крест. И они счастливы с Машей, насколько могут и умеют. Думаешь, с Любавой ему было бы лучше?
  
Алексей покачал головой.
– Соня, я не могу выбрать. Но и видеть ее не хочу. И… хочу. Что делать?
Соня взъерошила братцу волосы.
– Поезжай-ка ты с детьми и Улей в Дьяково? На пару месяцев. Или куда в паломничество? Хочешь?
– Не хочу, – отозвался Алексей, – но поеду.
– А я тут решу вопрос.
– Ты не причинишь ей вреда?
– Алешка! – Софья возмутилась уж вовсе ненаиграно. – За что, за то, что она тебе понравилась? Совесть поимей!
Алексей ткнулся лицом в простое темное платье Софьи, ощущая, как тонкие пальцы с парой колец – от него, да от Ивана, перебирают волосы совсем по-матерински, ласково, уютно. Да. Хорошо, что она рядом. И сможет понять, и поддержать, и помочь…
Всей правды он Софье так и не сказал. Женщина чем-то зацепила его. Было в Марфе нечто… тонкое, возвышенное, нежное. Ее хотелось поднять на руки, прижать к себе и защитить от всего мира. Унести на поляну с цветами и остаться рядом с ней навечно. Только вот…
Сейчас он безжалостно давил в себе эти мысли, рассказывая все сестре. Понимал – она сейчас встревожится, найдет Марфу и действительно займется ее судьбой. И будет у той дом, дети, супруг…
Про царя она и думать забудет. А вот Алексей сейчас отлично понимал дона Хуана.
Это могла быть любовь. Могла быть страсть.
И ее надо было раздавить каблуком, потому что есть Ульрика, дети, государство…
Будь оно все… нет!
Не смей договаривать! Даже думать о таком не смей, Алешка!
Он – царь. И это его ярмо. И долг, и честь, и люди на него рассчитывают. Никогда он не поставит даже возможность любви выше всего этого. Так уж воспитали.
А сердце все равно иногда щемит, стоит только вспомнить грустный взгляд громадных голубых глаз.
* * *
Сердце щемило и в Дьяково, но постепенно встреча на дороге куда-то уходила, заслонялась впечатлениями из жизни. Вот смеются дети, вот Уле сплели венок из ромашек, и в она в нем выглядит красавицей, потому что счастлива, а счастье красит женщину, вот царевичи в лесу нашли ежика и просят его оставить…
Голубые глаза словно померкли, отошли на задний план…
Он будет, будет еще вспомниать их, но – потом. Все потом.
Он справится, он сильный.
И уж тем более не волновало Алексея, происходящее в Москве.
Он не знал, что на следующий же день Софья навестила дом Заборовских, потребовала к себе Марфу, выспросила у нее все, что могла, отметила ту же болячку – начальные признаки влюбленности в государя, плохо, очень плохо, надо пресекать, а спустя неделю нашла девушке жениха. Который, вот совпадение-то, отправлялся к новому месту службы – в Крым.
Подальше от Алексея! Чтобы ни ногой в столицу!
Говорят, Азов стал очень милым местом, вот там пусть и сидят! Точка!
Нельзя им этого, вовсе даже нельзя. Будь Марфа другой, но ведь эту липучку потом ничем не отдерешь. Да и Заборовские род обильный, уцепятся, никакие Милославские их не отдерут. Нет, так не пойдет.
Не затем они тридцать лет работают, чтобы из-за непонятной девицы все прахом пустить! Она этого не допустит!
А боль…
Природа власти такова, что ради нее приходится рвать на куски не только чужие сердца, но и свое. Успокоятся и Марфа, и Алексей, никуда не денутся. Нет у них такого выбора. И права на любовь тоже нет. Пусть кто хочет – осуждает, а Софья выбор сделала. Да и Алексей тоже, иначе не рассказал бы ей все, не уехал… благодарен он за это не будет, и хотелось бы ему, но – нельзя.
И этим все сказано.
* * *
– Мария, милая, ты не могла бы навестить Марию-Луизу?
Маша с интересом посмотрела на супруга.
– Что случилось?
– Она уже третий день бьется в истерике.
Хм-м… это было серьезно. Более чем, учитывая, что испанский двор – место своеобразное. Но если королеву не могут привести в чувство даже ее придворные дамы!?
Хотя о причинах Мария догадывалась.
– Ладно, я схожу. А что говорит Карлос?
– Племянник сам в недоумении…
Маша усмехнулась, вспоминая, как она удивлялась этому «дядя – племянник» между братьями. Потом поняла. Этикет-с…
Невежливо при живой-то королеве говорить о незаконном королевском сыне, вот и называли вежливо – племянником. Опять же, когда один брат старше другого на четверть века – отношения братскими уже не будут. А будут именно такими – опека с одной стороны и уважение с другой. Это в лучшем случае.
Маша покивала и решила сходить, навестить «племянницу». Хотя будет ли толк?
При всем внешнем обаянии, красоте и доброте, Мария-Луиза была достаточно сложным человеком. Не бывает простодушных принцесс, тем более – французских. Притворялась она виртуозно, а уж что творилось у нее в душе?
Вот и сейчас она попросту рыдала. Не кричала, не пыталась кого-то обвинить или рассказать, что ее расстроило – рыдала. В три ручья.
Маша честно попыталась ее утешить, но – как!? Как успокоить женщину, которая просто изображает слезоразлив? А из-за чего?
А неизвестно!
То ли хомячок сдох, то ли пуговица отлетела… догадка у Маши была. Но утешать женщину, которая мечтала о ее смерти? И смерти ее детей? Мол, не страшно, что умер Людовик, все равно вы на небесах встретитесь. Так, что ли?
Неубедительно.
Так и не вышло приличного утешения.
Дон Хуан искренне расстроился – Карлоса он любил и хотел, чтобы у короля все было в порядке. А какой тут порядок? Но потом рассудил, что слез в любой женщине не больше ведра, выплачется – успокоится и вообще, истерики лучше лечить пощечинами, а не поглаживаниями – и махнул рукой.
И верно.
Спустя неделю Мария-Луиза успокоилась. Но вот прежнего огня и живости в ней не осталось. Теперь это был лишь слепок той Марии-Луизы. Оно и понятно. Насколько уж там была любовь со стороны дофина – неизвестно, но принцесса явно его любила. А может, и он тоже? Бросился ведь Людовик ей на помощь! Или это просто сработали воспоминания о счастливых детских днях? Даже если и так… Детство – важный кусочек нашей жизни. Легкий, счастливый, беззаботный, и теряя кого-то из той, счастливой поры, мы теряем часть себя. И это – больно. Очень больно.
Сочувствовала ли ей Маша?
О, нет. Слишком памятны ей были те секунды, когда она не знала, где спрятать детей. И думала, что умрет сама, но выиграть бы время… и все это по милости позавидовавшей чужому счастью стервозы?!
Хватит с нее и того, что не злорадствовала.
* * *
– Что случилось?
Алексей не любил, когда их работу прерывали. Он, Иван, Софья… время от времени им требовалось поработать вместе. И бояре давно уже знали – не стоит лезть в этот момент к государю. Но…
Видимо, что-то такое было у Федора Ромодановского, что он рискнул царской немилостью.
– Яков умер.
Иван присвистнул. Софья потерла руки.
– Подробности?
– Все сложно. Яков умер, а его вдова бежала из страны.
Софья усмехнулась. Она лично давала Анне добро на такое решение, но…
– Подробности?
– Говорят, что короля отравили. Имена называют самые разные, а уж кто там, что там…
– Пусть сами разбираются. Главное, чтобы долго заняты были.
– Монмут счастлив. Уже сделал шотландцам предложение вассалитета, но пока его никто не оценил.
– А почему бежала вдова? – заинтересовался Иван.
  
– Говорят, она беременна.
– От Якова? – улыбаясь, уточнил Алексей.
Ромодановский только руками развел.
– Зачат-то ребенок точно был при жизни Якова. А дальше… все в руках божьих!
Софья тоже улыбнулась.
– Где вдова – неясно. Но в Шотландии она была бы игрушкой. А на континенте… там возможны комбинации и варианты.