Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)

Значит, так. Казнить. Имущество на Москве отобрать в казну. Это однозначно. Жен и детей… куда?
Что-то мелькало в голове у Софьи, кажется, Петр Первый когда-то вешал стрельцов чуть ли не тысячами? Но что случалось с их родными потом?
Она не помнила…
Итак. Женам предоставлялся выбор. Либо их принимает обратно их семья — еще одна проверка на вшивость. Ведь ежели стрельчиха в замужестве, позабыв про родню, вела себя не по-божески, кто ее обратно примет? Причем родные стрельчих должны были прийти к царевне и подать челобитную. Поставим для такого случая ящик или кого из учеников посадим, пусть учатся…
  
Это первый вариант.
Второй же…
Монастырь.
Безоговорочный.
А дети?
Опять-таки ничего лучше Софья не могла придумать. Значит, будем расформировывать семьи. Младших детей — к царевне Ирине, в ясли. Старших же…
Мальчикам дать возможность искупить свою вину на службе короне. Девочкам дать приданое и выдать замуж. А до тех пор распределить их по одному человеку, по разным семьям. По разным городам, по деревням… Да, ненавидеть будут. Но и выбора у нее нет.
Самый простой вариант — на Соловки или на все четыре стороны, но это — убийство. А тут…
Софья выдохнула — и решительно завершила лист своей росписью. Поставила печать.
На Алешку она такое не взвалит. Она-то — огонь и воды прошедшая баба, которая в XXI веке перестройку видала, путчи, демократов и прочую шушеру — и то ей тошно и гнусно. А мальчишка?
Пусть хоть как потом назовут, переживу.
* * *
Второе войско под командованием Яна Собесского двигалось навстречу царевичу Алексею. Они шли по берегу Азовского моря мимо Миуса и Молочной, к Арабатской косе, затем по косе до устья Салгира, и в глубь Крыма.
Мужчине было тяжело воевать с татарами, но ведь ему многого и не требовалось. Вода была, а ему надо было всего лишь разорять их поселения — и с этим он справлялся, бесчинствуя между Кадскими и Молочными водами.
Что было богатством кочевников?
Скот. А потому войско Яна не испытывало нужды в пище. Вода также была, с налетами татар справлялись силами польских гусар. Легкая конница, вооруженная копьями, саблями, кончарами, успешно гоняла таких же легковооруженных татар, не подпуская их на достаточное для выстрела из лука расстояние, патрулировала окрестности вокруг войска — и отлично справлялась со своими обязанностями. Благо пока для коней вдоволь было и еды и воды.
Самой большой неприятностью для Яна становились кишечные инфекции, от коих страдали люди. Но потом, мешая воду с вином, постепенно преодолели и это.
Третье войско под командованием Ивана Сирко шло от Перекопа вдоль берега. Оставив в крепости для ее защиты изрядную долю своего войска, они, тем не менее, не испытывали нужды в людях, полагая, что воюют не числом, а умением. Пусть не родился еще тот полководец, который это произнес, — эта истина была ведома всем, просто мало кто мог применить ее на деле.
Стычки, налеты, подожженные татарские селения, освобожденные рабы, которых отправляли в крепости…
Агония была очевидна всем, и в том числе — Селим-Гирею.
Татары вообще вояками не были, чего уж там! Шакалили при турецком войске, стараясь урвать кусок добычи и не подставить шкуру под пинок, но быстро теряли боевой дух и стремились удрать в сторону, пограбить, поозоровать на чужой земле. А уж тут…
Бесплодное сидение под Азовом могло продолжаться сколь угодно долго, тем паче что русичи не давали заскучать гостям, то совершая вылазки, то травя колодцы. И это начало давать свои результаты.
Мало того, по реке совершали рейды корабли, наплевательски обстреливая татар, которые выли со злости, но поделать не могли ничего. Разве что обстрелять в ответ?
Но у русских пушек было преимущество в дальнобойности. Хоть небольшое, но его хватало, чтобы оставаться безнаказанными.
Селим-Гирей пожелал вступить в переговоры с Ромодановским.
На этот счет Григорию были оставлены не только инструкции, но и Воин Афанасьевич.
Это случилось очень просто. На шестьдесят второй день осады, в полдень, к Азову подъехал татарин с белым флагом и сообщил, что хан, великий и солнцеподобный, могучий и грозный и т. д. и т. п., желает поговорить с презренными врагами, проявляя к ним невиданную до той поры милость.
Враги в свою презренность не поверили, но поговорить согласились. Видимо, поняв, что три дня были явным преуменьшением — тут на годы бы считать, крымский хан решил попробовать еще раз предложить сдачу.
И ровно через два часа Селим-Гирей подъехал к мосту, на который ради такого случая со стены спустили Григория Ромодановского, Воина Афанасьевича и еще пятерых воинов — случись что, они дадут полководцам время уйти.
Но хан не собирался мошенничать, да и со стены за ним наблюдали.
Первым, как и полагалось вежливому человеку, заговорил Ромодановский:
— Мое приветствие и почтение блистательному хану, чья слава дошла до всех концов Руси!
По-турецки он говорил не слишком бегло, но достаточно чисто — нахватаешься тут. Селим-Гирей кивнул толмачу и медленно заговорил.
— Великий хан, — титулы Ромодановский привычно пропустил, — приветствует достойных противников. К сожалению, сердце его омрачила печаль, потому что ваши братья разбойничают на его земле…
На это мог ответить любой русич — и Ромодановский не стал исключением:
— Сотни лет подданные хана угоняют наших людей, словно скот, грабят, режут, насилуют… мы пришли за своими людьми — и не уйдем без них.
— Если вы будете продолжать бесчинствовать на чужой земле, султан уничтожит вас.
Ромодановский усмехнулся, привычно огладил бороду:
— Коли султан пожелает уничтожить нас… так мы уничтожим султана.
Селим-Гирей гнева не сдержал, рука сама к сабле потянулась, но потом опамятовался. Бесчестье — на переговорах руку поднимать.
Небрежным жестом отослал подальше и толмача, и охрану. Видя такое дело, и Ромодановский кивнул своим людям. При нем остался один Ордин-Нащокин.
— Что хочет русский царь, чтобы уйти с моей земли?
По-русски Селим-Гирей говорил достаточно понятно. Картавил, конечно, глотал окончания слов, но Ромодановский его понимал. И даже смотрел с сочувствием. А как тут правду скажешь? Но и лгать не стоило, все равно это уже ничего не поменяет:
— Мы пришли навсегда. И не уйдем.
Селим-Гирей потемнел лицом. Сбывались худшие опасения. Не набег, нет. Завоевание. И… он был умен, этот крымский хан, которого современники уже не назовут «Мудрым».
— Вы умрете.
— За нами придут другие.
Селим-Гирей смотрел на него и понимал, что иначе — никак. Эти люди готовы стоять до последнего — и готовы здесь умереть. Он может уничтожить их, но вслед придут другие.
А его земля стонет под копытами коней захватчиков. И есть только один выход — захватить мятежную крепость, сровнять ее с землей — и идти, догонять русичей уже в Крыму. Тогда есть возможность победить.
— Мне жаль. Вы умрете.
Ромодановский усмехнулся:
— На все воля Божья.
На том и кончились мирные переговоры. Мужчины разошлись в разные стороны, Селим-Гирей поскакал к своим войскам, а Воин Афанасьевич тронул Ромодановского за плечо.
— Григорий… дозволь…
Ромодановский внимательно слушал его, пока поднимали их на стену на веревках, слушал на стене… и наконец — кивнул.
— Бесчестно сие…
— Грех на мне будет. — И вдруг выплыло оттуда, из вечеров в царевичевой школе, из споров и разговоров: — В войне изначально чести нет, так что не стоит и горевать о ее утрате.
Ромодановский был не согласен, но и не спорил.
Селим-Гирей, конечно, обратил внимание на то, что что-то вспыхивает яркими искрами на башне Азова… но что? И для чего?
  
Гелиограф работал. Почтовых голубей перехватили бы, сокола, гонца тоже, а вот гелиограф, отчетливо видный на сотню километров окрест — благо день был ясным, — ни перехватить, ни расшифровать не получилось.