Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)

— Что с Хованским?
Палач повел головой в сторону — и Софья увидела.
Висит, голубчик, пыточная — так получилось — освещена не слишком хорошо, но на дыбу его уже вздернули, хоть пока и не растянули. Ну да всему свое время.
— Готов супостат, государыня, — пискнул один из писцов.
Софья удовлетворенно кивнула. Не была она кровожадной, но сколько этот скот наделал, а сколько еще хотел… да его бы на клочья рвать! Медленно!
  
— Занимайтесь. Чтобы все рассказал, от и до. Да не сдох раньше времени.
— Исполним, государыня, — прогудел один из палачей — здоровущий, косая сажень в плечах, мужик. — Приказ бы нам…
— За приказом дело не станет.
Софья самолично присела к столу, повертела в пальцах корявое гусиное перо и быстро набросала пару строчек на пергаменте. Подписала, капнула сверху воском и приложила свой перстень.
— Делайте что потребно. Мне нужно знать, кто убил моего отца, кто подбил его на бунт, кто участвовал вместе с ним…
— Да, государыня царевна.
— Как узнаете — сразу же мне все несите. Я брату отпишу.
— Дык… ночь ведь, государыня…
— А хоть бы и глухой ночью, — усмехнулась Софья.
Хованский что-то мычал сквозь кляп. Софья не поленилась, встала, подошла к нему. М-да, то еще зрелище, морда опухла, один глаз закрыт, второй едва открыть можно — и будет ему еще веселее, это точно.
— Что, князь, допрыгался? Советую рассказывать все, как есть, не упрямиться. Моего отца убили, меня убить пытались… так что пощады тебе не будет. Расскажешь все как есть — пойдешь на плаху неизломанный. Солжешь — и до костра своими ногами не дойдешь. А лучше — до кола. Подыхать ты у меня до-олго будешь. И мучительно. И род твой пресеку. Весь.
Она не лгала, ни капли не лгала. И, судя по лицу Тараруя, он понял.
Не испугался бы Иван Хованский просто так. Но вот несоответствие формы и содержания… Царевна ведь! Ей бы по садику гулять с цветами диковинными, яблочки кушать с золотого блюдца да шелками шить, а она?
Таких и в древности-то единицы встречались, а уж сейчас! Темные глаза царевны в полумраке светились красными огоньками. Конечно, это отражался огонь жаровни, на которой калились инструменты, но Хованский сейчас этого не понимал. И чудилось ему в полумраке, что не царевна то, а нечистая сила, от коей не спастись. И потел он так, что от вони ничего не спасало.
Страшно.
Софья молча развернулась и пошла к выходу. За ней неотступно следовало двое девушек и два охранника. Мало ли кто? Мало ли что?
Софье предстояло многое переделать.
Узнать, что толпа уже разошлась, и отправить соглядатаев — пусть разведают, что и как. Кто был, кто бунтовал… эти полки потом расформируем и разошлем к чертовой матери! От Сибири до Крыма! Пусть на передовой искупают вину.
Приказать Патрику Гордону занять Москву своим полком и патрулировать улицы.
Переписать всех стрельцов, которые не предали. Из них отдельный полк создадим, им и на Москве дело найдется.
Поставить Ежи Володыевского военным комендантом Кремля. Алексей Алексеевич вернется — тогда сам решит, что и как, а у нее доверия ни к кому нет. Где были охранники, жильцы, рынды и прочая шелупонь, когда тут бунт назревал? Под кроватями прятались?
Так в слуги их и разжаловать, пусть и далее пыль вытирают!
Повидать патриарха и сухо поставить его в известность, что он не оправдал царского доверия. Пусть теперь хоть на похоронах не опозорится. А пока — шагом марш в храм и настраивать священников. Пусть прихожанам объясняют, что в то время, как государь ведет кровопролитную войну, стараясь, чтобы та к ним в дом не пришла, отдельные подонки развязывают братоубийственную рознь… И с оными подонками надо поступать оч-чень решительно. За это никакого наказания не будет.
Слово и дело — и на правеж их!
А ежели так не дойдет… В принципе война ж дело ненужное, пока не на твоем огороде — надавить, что не просто так государь воюет, а с нехристями за веру православную. И точка.
Повидать Ордина-Нащокина и чертыхнуться.
Анна сидела рядом со свекром, и лицо у нее было… опрокинутое.
— Что?
— Соня, все плохо. Пока…
Софья покосилась на Афанасия, который был в сознании и явно их слышал.
— Блюментрост?
— Запретил Афанасию даже говорить… мол, малейшее усилие…
Софья вздохнула. Прикинула… ну да. Сейчас ему порядка шестидесяти восьми лет. Даже для XXI века серьезный возраст, а уж тут…
— Значит, так, тетя. Письмо напишешь сама, я гонца пришлю. Отца более нет, брат пока еще не приехал, так что моя власть. Хватит тебе с Воином Афанасьевичем по углам прятаться. Слышите, дядька Афанасий? Анна официально будет опекать своих детей, пока Воин сражается в Крыму. А как вернется — так пусть кидается Алексею Алексеевичу в ноги и просит о свадьбе. Брат разрешит. А коли не… — голос у Софьи все равно дрогнул, но она только сильнее выпрямилась. — Так вот. Коли брат не вернется или что с сыном вашим случится, тетка Анна все равно будет детей опекать, им все имения рода перейдут, никто к ним лапы не протянет, никакие родственники. Так что лучше поправляйтесь. И еще. Я прикажу сегодня ваших мелких в Кремль перевезти. И сама сюда переберусь. И учтите — вы все сделали правильно. Народ разошелся, а если бы не вы, могло бы не хватить времени. Так что вы — герой. Вы сегодня нас всех спасли.
Афанасий чуть моргнул ресницами в знак благодарности. Софья видела, что даже это усилие ему дается с громадным трудом. Перенапрягся дедушка.
— И Блюментроста не слушайте. Я бы на вашем месте из принципа выздоровела.
Еще одно движение ресницами. Софья коснулась пергаментной сухой руки мужчины.
Холодная. Да и…
Что-то подсказывало Софье, что от этого удара Афанасий уже не оправится.
Но ведь умрет он в своей постели! А не под ногами, кулаками и копьями разъяренных стрельцов.
Нет уж!
Хватит с нее этой вольницы! Анна смотрела серьезно.
— Сонюшка, так ведь венчаны мы уже, второй раз же нельзя…
— С этим пусть попы разбираются. Тетя, а как ты себе представляешь тайную свадьбу царской дочери? И я об этом объявить должна? Сожрут ведь! Блудом попрекать будут!
Анна поднесла руку к горлу.
— И то верно… так что ж теперь, Сонюшка?
— Сиди покамест с тестем, как оправится, там и думать будем. Но ты учти, что свадьбу будем играть широко и весело. Как говорится, не можешь спрятать — клади на видное место.
Софья поцеловала тетку и вышла вон. Хоть обдумать что и как… ага, размечталась! Не Кремль, а двор постоялый, проходной и провозной!
— Соня! — Тетка Татьяна.
— Все в порядке?
Тетка выглядела спокойной и довольной:
— Народ слушает Аввакума.
— И долго еще он будет метать бисер перед свиньями?
— Стыдить он их еще долго будет. А вот устыдятся ли…
— Если что — поможем. Тетя, на тебе весь этот бабский зверинец.
— Соня?
— Любава сейчас всем этим заниматься не сможет. Она в тягости, к тому же нерешительна, сама знаешь. А вот ты можешь всем объяснить, кто тут главный. Занимайся. Вся женская часть Кремля на тебе.
— А ты?
— А на мне будет мужская часть.
— Соня! Ты с ума сошла?! Это же…
— Попрание всех традиций. Размазывание моей репутации. Да и как еще меня слушаться будут. Знаю. А кто еще? Мальчишки, что ли? Феденька с Ванечкой?
Татьяна прикусила губу. А ведь и верно.
Некому. Сопливы еще племянники. Как ни странно признавать, но только у Софьи хватит и сил, и решимости, и… ведь по трупам пойдет, коли надобно. А и… пусть пойдет! С Татьяны хватило ночного боя. Куда только и милосердие делось?
— Справишься?
Софья усмехнулась. Зло и насмешливо.
— До Алешкиного возвращения. А там пусть сам разбирается, ежели кого успеет помиловать.
  
Это она уже решила. Пусть она будет плохой, а Алексей — добрым и хорошим. У нас же вечно так! Человек может быть хорошим только при сравнении. А сама Софья может продержаться до осени, только если будет рубить головы направо и налево. И — продержится.