Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)
Да нельзя, грех то великий…
Хозяина убить?
Тоже сразу умереть не дадут, мучить будут, на кол посадят, кнутом исполосуют или вообще лошадями разорвут… страшно. Смерти бояться не стоит, а вот боль Танечку пугала — и сильно.
Только вот и то грех, и это грех, и терпения у нее не хватит…
Может, действительно лучше хоть одну жизнь за свою взять? Ведь может она достать оружие, давно ее глупой да покорной считают…
Рабыня с омерзением посмотрела на толстое чрево, вздымающееся под тонким шелковым покрывалом.
Мразь!
Нечисть!
Тонкие пальцы, украшенные перстнями, сжались в кулаки. Сочтемся…
Но… что это?
Крики раздались с улицы, выстрелы, шум…
Таня вскочила, напряглась, словно кошка.
Напал кто? Выглянуть?
Нет, лучше уж спрятаться. Ежели напал кто — рубить будут всех, не разбирая. А коли спрятаться… рабыня метнулась к стене шатра, ужом заползла под ковер, уже не глядя, как вылетает наружу хозяин.
Шум продолжался долго, крики, стоны, выстрелы — страшная песня налета. Таня сидела в своем укрытии, скорчившись, словно младенец в утробе матери. А потом услышала…
— Не возись тут долго. Золото в общий мешок ссыпь — и пошли.
— Сейчас, погоди, Фома. Глянь, шарф какой…
— Да к чему тебе тот шарф?
— Тебе ни к чему. А я Дуньке в подарок возьму, знаешь, как рада будет…
Русские?! Родные?!
СВОИ!!!
Таня почти вылетела из-под ковра — и рыдая, повисла на шее у первого же воина.
— Родненькие вы мои!!!
Мужчины переглянулись. Глупой девчонке было и невдомек, что ее едва не рубанули саблей, приняв за местную девку, — спасла копна соломенных волос, не бывает таких у татарок. А уж потом…
Мужчина, за которого цеплялась Танюшка, мягко отстранил ее.
— Ну-ка, девка, вытри слезы. Ты откуда?
— Из Опалихи… деревенька так наша звалась…
— Давно в рабстве-то?
— Да уж четыре года тому…
Мужчины переглянулись.
— Ага. Ну вот, ты тут одевайся как следует, собирай свои вещи да на улицу выходи. Государь наш, Алексей Алексеевич, войска послал, Азов взяли. Таперича всех, кого освободили, спервоначала туда отправят, а уж опосля домой.
— Нет у меня дома, пожгли тогда нехристи нашу деревеньку…
Русские слова вспоминались чуть с трудом, почитай, сколько времени она не говорила так. Разве что ночью, на звезды глядя, молитвы шептать осмеливалась — и то тихо-тихо, чтоб не услышали супостаты.
— И о том не беспокойся, на улице не останешься, государь милостив. Поедешь в Царицын, там тебе место найдут… ежели замуж по дороге не выскочишь. Так что собирайся, да обувку получше возьми, дорога долгая…
Воин был чем-то очень похож на Таниного отца — те же светлые волосы, голубые глаза, добрая улыбка…
Мужчины вышли, а Таня заметалась по шатру, лихорадочно собирая вещи. Сапожки бы, да откуда… а можно у хозяйского сына обувку взять, пусть и великовата, да ноги обмотаем тряпками — сойдет. Платье, опять же, и на сменку. И главное — золотые в мешочке. Знала она, где хозяин их зарыл, вот так, на груди скрыть… что еще на родной сторонушке ее ждет?
Но нищенствовать она всяко не будет, а там и правда замуж выйдет?
И пятнадцати минут не прошло, как она вышла на улицу — и едва в кровь не наступила. Лежал рядом с шатром ее хозяин — и из истыканного саблями брюха уж и кровь не текла, только мухи роились. Таня смотрела долго, с удовольствием, впитывала каждую подробность…
А потом плюнула на труп.
— Туда тебе и дорога, мразь!
Огляделась пристальнее…
Трупы валялись повсюду, но плакать по этому поводу Таня не собиралась, она бы и еще парочку добавила с удовольствием. Например, старшую хозяйскую жену, Хатию, которая постоянно отвешивала девушке пощечины за глупость и неумелость, а на самом деле просто ревнуя к мужу. По поселку споро сновали русские и башкиры, увязывая, что поценнее, и грузя на телеги. Теперь им предстоит путь в Азов, а там сдадут все по описи — и барахло, и рабов — и опять на охоту. Кое-что, конечно, пряталось по карманам, но без особого энтузиазма — не первое селение грабили, успели трофеев набрать. Да и знали, что карманы им никто выворачивать не будет. Ежели за что и будет ругаться Ордин-Нащокин, который занимался пленными, так это за обиду, учиненную православным. Но их-то и не обижали. А татары…
Пожировали?
Хватит!
Могли и прирезать, и позабавиться, и татарских женщин прямо на улице разложить да по кругу пустить… а чего, ежели кровь после схватки в жилах кипит?
Таня осторожно обходила такие развлечения, крадясь в тени шатров, пока не добралась до телег, где ей и кивнул один из русичей.
— Рабыня? Звать как?
— Таня, — попробовала женщина свое вернувшееся имя. Никогда она себя больше не позволит называть Тангуль. Никогда!
— Иди сюда, Танюшка, с детьми поедешь.
— С детьми?!
— А то ж, — мужчина улыбался. — Не убивать же малышню, а и оставлять тоже нельзя. Потому государь и распорядился — брать малышей на Русь и растить из них православных воинов.
Таня только ахнула.
— Из татарвы поганой?
— Так турки-то растят — из детей православных своих янычар. Чем мы хуже?
Таня пожала плечами. Безумный был разговор, но только для нее, а мужчина-то уже не первый раз и не первой бабе объяснял, смотрел даже чуть устало.
— Тебе все равно до Азова ехать — вот и отработай. Пригляди за малышней, сказки им расскажи, нашему языку поучи… справишься?
— Дома за малыми ходила…
— Ну и здесь походи, для родной земли же стараться будешь. А мы не обидим, я пригляжу.
— Спаси тебя Бог, дяденька. А как звать тебя?
— Федотом кличут. А прозвище — Оглобля.
Таня робко улыбнулась. Мужчина, и верно, чем-то похож был — длинный, весь в рост ушел, зато тощий, как щепка.
— Телегу мою запоминай, да вот этих детей…
Таня поглядела. Лежали в телеге трое малышей, почти грудных…
— Дяденька Федот, так не доедем мы с ними, молоко нужно…
— Сейчас поищу им чего. А ты садись пока, обустраивайся, ежели что еще понадобится — скажешь.
— А то как же, дяденька Федот. Молоко обязательно, тряпки на пеленки, без них никак, крупа хоть какая — кашу сварить…
— Будет.
И ушел в темноту. Таня неловко перекинула ногу через бортик телеги, полезла, подумала, что стоило б в шатер возвратиться за подушками. Но это она лучше дядьку Федота попросит, а сама сейчас отсюда ни за что не уйдет. Мало ли что, мало ли кто…
Интересно, что с ее бывшими хозяевами?
Хотя… какая разница?
Она еще расспросит дядьку Федота, она еще много чего сделает, но это — потом.
Азов, Царицын… Русь-матушка! Дом родной и любимый…
Таня мечтательно зажмурилась.
Воля!
* * *Софья тоже не скучала в Москве. Не успели ребята уйти в поход — умер патриарх Иоасаф. Выбрал время!
Этим мужчиной Софья была более чем довольна. Хоть и выбрали его в качестве буфера, но ведь справлялся!
И раскол кое-как придерживал, и негативные настроения в среде духовников давил, как мог. А вот кого теперь?
Алексей Михайлович уже жене обмолвился насчет Питирима… с другой стороны — а будет ли толк?
Стар уже товарищ, болен, заговаривается… но нет равновесия у церковников. Может, и пусть пока побудет Питирим, а Софье надо было теперь списки поглядеть — и подумать, кто сможет аккуратно и осторожно провести Русь между двумя канонами в тихую заводь.
Был вариант с Иоакимом, но что не нравилось Софье — слишком этот товарищ дружил в свое время с Матвеевым. Тут уж одно из двух. Либо товарищ — черная овечка, либо — лизоблюд. И то и другое достаточно плохо. Пообщаться бы с ним… только вот высшие церковные чины с царевнами в непринужденной обстановке не пересекаются. Так что выход один — соглашаться на Питирима и дать Аввакуму задание — приглядеть кого поприличнее. Так, чтобы умел смотреть на два горизонта, а не в одну точку.
А в остальном все было тихо-спокойно.
Бояре не вякали, Милославские не воровали больше нормы, маленький Володя рос как на дрожжах, Любава была жива-здорова. Даже пакостный старец Симеон — и тот покамест притих, понимая, куда его пошлют с любыми предложениями. Война же, да и отец за сына волнуется…