Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)
Зато…
Звон монет, торжествующие крики, возгласы… что еще надо, чтобы человек потерял над собой контроль?
Янычары и татары вперемешку ринулись во двор крепости, спеша наполнить карманы дармовым серебром.
К шуму и гаму прислушивался Киприан, сидя в своем убежище.
Пора?
Но знака еще нет…
Когда же?
* * *Фазыл Ахмед-паша посмотрел на распахнутые ворота. Вот ведь собаки христианские!
То он взял бы казну, а теперь ее растащат по карманам — и ведь не тронешь коня, не взмахнешь плеткой. Не годится ему, визирю из знатного рода Кепрюлю, лаяться над добычей, как татарскому шакалу над падалью! Он подождет еще минут десять, а потом въедет в крепость как победитель — и над ней взовьется флаг Османов с тремя полумесяцами на зеленом фоне.
Поляки стояли с таким потерянным видом, что визирь невольно усмехнулся, тронул коня…
Он действительно въехал в крепость победителем — и вслед за ним въезжал его личный отряд, несколько сотен отборных янычар, цвет войска и его краса. Фазыл Ахмед был уверен, что его молодцы не уступают султанским. Он остановил коня во дворе, прямо посередине, там, где лежала казна, — и огляделся по сторонам.
Нет, много проблем ему бы этот замок не доставил, но к чему терять время и жизни правоверных?
Странно другое. Почему бросили казну во дворе?
И… что это? Что происходит?!
Это изумление и стало последним чувством в жизни визиря.
А тем временем турки с удивлением наблюдали, как три человека выхватили из-под кафтанов пистолеты.
Три выстрела прозвучали один за одним.
Дах!
Бах!
Да-дах!!!
Трое воинов упали как подкошенные. И турки схватились за сабли!
Убить, уничтожить негодяев! Их выпустили, а они еще и поднимают руку на воинов Аллаха?!
В порошок растереть мерзавцев!!!
Но прежде, чем кто-то опомнился, тяжело ухнуло в недрах скалы. И на глазах у изумленных турок, замок просто принялся складываться вовнутрь, рушиться, словно песочный домик, сломанный злым мальчишкой, проседать…
Никто не успел не то что выехать — поворотить коня.
Войско замерло в недоумении — и этим вторично воспользовался пан Володыевский.
Звонко запели рога — и на противника ринулась кавалерия.
Откуда они взялись?
Из-за холма. Рельеф местности был таков, что спрятать много не получалось, но сотни три-четыре — вполне. А остальное уже было оговорено и продумано.
Юрий должен был оставить во дворе крепости и пушки, и казну — чтобы крепость не осматривали тщательно. Ну кто будет лазить невесть по каким подвалам, когда вот она — добыча?!
А поляки, растерянные и злые, уходят, оставив все победоносному воинству правоверных?
А дальше все просто. Уж больно район удачный, грех не воспользоваться. Карст, мел, гипс, пещеры — как раз те породы, которые легко взорвать и легко пройти.
Заложить в пещеру под замком заряд побольше, правильно все рассчитать — и замок просто сложится со всеми, кто будет внутри. Что, собственно, и произошло.
А то, что Киприан настоял на своем непременном участии…
Война рождает мучеников и героев намного чаще, чем хотелось бы их близким. К тому же, именно он, как блестящий артиллерист, как инженер, мог правильно расставить заряды и оценить обстановку. Ведь если бы не получилось…
Но все получилось. И теперь пятьсот человек нещадно нахлестывали коней, гоня их на турецкое войско.
Ошеломленное.
Лишенное военачальника.
Впереди мчался пан Володыевский, и ярко блестела над его головой занесенная для удара сабля.
Развевались знамена… поляки были неудержимы.
Они врубились в турецкие ряды, как раскаленный нож в масло — и так же легко принялись проходить их, нещадно полосуя всех, до кого доберутся.
— Уррра-а-а!!!
— Матка Боска!!!
— Володыевский!!!
Слишком много поляков спрятать не удалось бы, поэтому остальные конные части спешили к ним на подмогу. Они еще только появились на горизонте, они летели, стремясь скорее ввязаться в битву…
И турки дрогнули.
Строй рассыпался, теряя всякое сходство с войсками, конные поворотили лошадей, нещадно нахлестывая их, стремясь добраться до своих, пешие в ужасе давили друг друга…
Кое-кто пытался организовать сопротивление, но куда там!
Когда войско превращается в стадо — оно затопчет любого.
И они топтали друг друга, рвали, едва не зубами, распихивали, стремясь добраться до Днестра, где переправлялось остальное воинство…
Там Володыевский их уже не преследовал, хотя и скрипел зубами. Сюда бы пушек — то-то веселье бы пошло. Но — нельзя.
Ладно.
Итак, авангард разбит, боевой дух османов хорошо подорван, теперь надо собрать своих — и в Каменец. Следующий бой будет уже под его стенами.
Не меньше десяти тысяч турок и трех сотен поляков остались в тот день у обрушенного жванецкого замка. Из добровольцев не выжил никто.
Они оказались в самой гуще схватки — и дрались отчаянно. Но выхода у них не было.
Уже поздно ночью поляки грузили своих на трофейные телеги, попутно добивая уцелевших турок. Не мародерствовали — не до того. Собирали только оружие, ловили коней, грузили ружья, вывезли два десятка трофейных пушек и большое количество пороха и смолы — крепость готовились осаждать и подорвать, коли ее сдавать откажутся.
Звезды слабо светили над полем боя, удивляясь людской кровожадности, но поляки работали как безумные.
Сегодня они отбросили турок, завтра уже здесь будет остальное войско. И пощады ждать им не придется.
Только перед рассветом печальный обоз двинулся к Каменцу. Почти сотня телег, лошади, всадники.
Отдельно, завернув в турецкое знамя и перекинув поперек седла, везли храброго пана Ярмолинского. Его, страшно израненного, нашли под грудой турецких тел — он оборонялся до последнего, а когда понял, что одолевают супостаты — поджег фитиль оставленной для себя гранаты и продолжал драться, пока взрыв не лишил его жизни.
Теперь он будет покоиться в Каменецкой часовне как герой. А там — и еще кто-то ляжет с ним рядом.
Но об этом пан Володыевский сейчас не думал.
Он мечтал, как подъедет к Каменцу, как будет махать со стены платочком его Басенька, а потом выбежит навстречу и пойдет рядом, взявшись за стремя, и все равно ей, что так не подобает, — потому что она будет смотреть на него и повторять самые лучшие для всех женщин мира слова.
Вернулся.
Живой…
Больше мужчине ничего и не надо было…
* * *Ромодановский смотрел на бумаги и только изредка вздыхал.
Тяжела ты, ноша коменданта Азова. Если б кто знал, сколько проблем решать приходится, сколько всего разгребать…
Стену чинить, подземные ходы строить, корабли как-то осваивать, опять же, с пленными разбираться, с ручейком освобожденных, который потек из степи, — выпусти башкир на свободную охоту, так они и не такое устроят…
А еще есть местное население, которое пока тоже никуда не денешь… Ладно, денем. Просто на все и сразу рук не хватает, опять же, мужиков местных извели, а вот бабы…
Во-первых, пора бы им откушать то, чем русских рабынь пичкали. Во-вторых, у него тут тридцать тысяч мужиков. И как им без баб? Никак.
Без вина еще туда-сюда, а вот без баб — сложно. Чай, не янычары безбожные, у которых содомский грех, говорят, процветает пышным цветом.
Одним словом — рук не хватало, сил не хватало, помощников тоже не хватало…
И это несмотря на то что с войском шло тридцать царевичевых воспитанников, которые оказали незаменимую помощь во всех делах. Тут-то Ромодановский и оценил их.
Умны, вежливы, не просто делают, что прикажешь, а иногда и лучше делают. Более того, не стесняются и предложить, и свое мнение отстаивать. Грамотны, на нескольких языках разумеют, объясняться могут с кем угодно, а при засилье людей разной крови в стенах Азова это важно.
Да, умен царевич, очень умен. Хороших помощников себе растит.
Ромодановский отчетливо понимал, что коли б не мальчишки — он и к весне не управился бы. А так — постепенно, потихоньку, полегоньку и дела движутся. И хорошо движутся.