Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)

Вот это было правильно и честно. И Степан искренне надеялся убедить станицы перейти под руку Алексея Алексеевича Романова. То есть сначала — под его лично руку, выбрать его гетманом, а уж потом к Романову.
А что?
Чем он не гетман Правобережной Украины? Опять же, коли Правобережная Украина под него пойдет, там можно и с Левобережной потолковать. А там и до Запорожья очередь дойдет!
  
Гетман всей Украины Степан Разин! Звучит?
А ему надобно, еще как надобно! Его Татьяна ждет, а она ведь царская дочь, ее абы за кого не отдадут. Мало ли, что он сейчас атаман? Больше надо!
— Степа, старики собираться начали. — Старый друг Остап заглянул в хату. Степан вздохнул, без нужды поправил воротник рубахи, ставший вдруг очень тесным, — и шагнул вперед. Надо старших уважить. Не они его — он их ждать должен.
* * *
Григорий Ромодановский смотрел на Ордина-Нащокина серьезно.
— На, письмо прочти. Я тут государю нашему, Алексею свет Михайловичу отписал, что наш теперь Азов, и крепостцы обе наши…
Воин Афанасьевич взял лист дорогого пергамента, пробежал глазами.
Да, Ромодановский не солгал ни в чем. Так честно и написал, что ими было предпринято два штурма — и в результате второго удалось проникнуть в Азов. А две крепостцы на берегу Дона, между которыми протягивалась цепь, чтобы там корабли не ходили…
Стоило Азов взять, как там турки сами сдались.
А куда они?
Без помощи, без поддержки, без… да безо всего, отрезанные от любой помощи? Их и просто голодом заморить несложно. И турки это понимали лучше остальных, а потому…
Ромодановский честно писал, что Ордин-Нащокин оказал неоценимую помощь, хвалил его всячески, подчеркивал, что без него не справился бы. Что ж, все честно. Так и договаривались, чтобы царевичевых воспитанников не светить лишний раз, государь царевич особливо о том просил.
Дочитав, Воин Афанасьевич поднял глаза на боярина.
— Благодарствую за ласку, за честь…
— Не скоморошествуй.
Ромодановский самолично свернул свиток, накапал сургуча, запечатал, потом уложил еще в несколько пакетов — и при Воине Афанасьевиче отдал гонцу. И только потом опять обратил внимание на собеседника.
— Можешь ты царевичу отписать?
— Могу. О чем?
— Зимовать мы здесь будем, на Керчь только весной идти можно, а покамест будем степь от поганых чистить да православных людей из рабства вызволять. Хотелось бы побольше сего зелья чудного, да ко времени. Чтобы шли мы вооруженными.
Воин Афанасьевич задумался.
— Отпишу, конечно. Только зелья немного, а людей, кои с ним работать обучены, и того менее.
— А сколько ни даст — все равно в ножки поклонюсь. Да и ребят его принял бы с удовольствием.
— А ведь хорошие ребята, а?
— Что есть — то есть. Умные, неболтливые, исполнительные… молодец Алексей Алексеевич.
Воин Афанасьевич чуть улыбнулся краешками губ.
Молодец?
Вот именно. И верных людей у него много будет, ой много. Он — из первых. И дай Бог.
* * *
Тимофей Васильевич Тургенев, воевода Царицынский, сын боярский, читал грамотку от государя.
И только головой качал в изумлении. Государь писал, что поход на Крым начался и, стало быть, пойдут оттуда пленные христиане.
А потому Тимофею надлежит построить для них приюты. А еще — разобраться с бумагами, кои ему отдельно доставят. Будем Волгу с Доном каналом соединять. А удобнее всего это начинать из Царицына.
Мужчина только головой покачал.
Эвон как государь размахнулся!
А и то верно!
Коли удастся пленных освободить, куда им идти-то? Ни кола, ни двора… на дорогах разбойничать?
Нет, это дело нехорошее. А царь их к делу приставит. Опять же, канал между Волгой и Доном — это важно. Это нужно. Это большие деньги принести может, особливо ежели Азов взять удастся. Но государь приказывает так, словно все сделано будет.
А ему-то что судить?
Глупостью Тимофей не отличался. Скорее наоборот, воевать он не любил, а вот в купеческих делах рассуждал споро.
Канал?
Это работа, это деньги, это впоследствии много всего выгодного, тем паче тут государь цельный пакет с бумагами приложил…
Когда Тимофей в них разобрался, ему оставалось только головой покачать. Тут было проработано все. И длина, и устройство шлюзов, и постройка деревень вдоль канала…
А еще на строительстве предусматривалось использование пленных — тех не жалко, не свои же.
Тимофей не знал, что Софья предусматривала на строительстве канала еще и использование динамита. А что?
На строительстве Панамского канала можно, а тут нельзя?
Да без подручных средств тут придется пахать и пахать, не разгибая спины, еще и не одно поколение. Нет уж, ежели все правильно просчитать…
А вот это Софья как раз могла сделать. Профессия такая — строитель. Пусть она потом и ушла в бизнес, но вложенные в институте знания не забывала, да и переселение в тело ребенка позволило многое вспомнить и обновить.
Воеводе оставалось только качать головой. Но царь приказал…
А значит, надо начинать строить жилье для тех, кто прибудет, надо заготавливать продукты, надо прикупать одежду, надо…
Да много всего надо. По счастью, царь-батюшка, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни, прислал и денег, и даже расписал, что и сколько может стоить, что понадобится, в каких количествах…
Слова «смета» Тимофей не знал. А Софья писала все очень примерно, реального масштаба она пока себе не представляла. Но на первое время сойдет, а потом будем посмотреть, и ежели что…
Вообще, строительство — отличная вещь. При условии неусыпного контроля за средствами и результатами, оно позволяет поднять и сельское хозяйство, и промышленность, и торговлю. Дай только время. А время пока было.
Чем они хуже турок? Селим, вон, сколько лет назад хотел то же самое сделать, просто силенок не хватило, ну так он и про динамит не знал, и вообще не на своей земле хозяйничал! А Софье и карты в руки. А точнее — ее брату. Царевичу, любимому уже всей землей православной. Чем не пиар-акция?
* * *
Француз Поль Мелье, марселец, смотрел на сидящего перед ним мужчину.
Высокий, лет сорока, глаза ясные, умные, волосы темные, одет, конечно, по-варварски, но, во имя Господа, где в этом кошмаре можно взять нормальную одежду? Кошмар именовался крепостью Азов, а Поль там оказался по воле случая.
Родившись в Марселе, Поль с малолетства бредил кораблями, и когда ему исполнилось десять, таки устроился юнгой на галеру. Потом было много всего.
И слезы, и трепки, и раны, но к тридцати годам мужчина стал боцманом, и видит Пресвятая Дева Мария, — хорошим боцманом. Хотел бы стать капитаном, да вот беда — для того свой корабль нужен. Или хотя бы дворянский титул. А коли нет у тебя ничего, кроме рук да головы светлой, высоко тебе не подняться. Хоть и думал Поль часто, что способен на большее, да кто ж даст?
И ходил он под командованием шевалье д’Лейна, откровенно говоря, дурака и пьяницы, на «Червонной Розе» по Средиземному морю. Не повезло.
Турки, будь они прокляты.
Налетели аж тремя галерами, взяли на абордаж… и те, кто выжил, позавидовали мертвым. Одно утешение было — что капитана положили в бою, туда ему за ребят и дорога была. Ведь был, был шанс выскочить, так нет же! Полез спьяну! Следующий год Поль провел прикованным к веслу турецкой галеры. Отвратительная пища, тухлая вода, бич надсмотрщика… ему хотелось умереть, но мужчина стискивал зубы. Самоубийство — грех, к тому же… вдруг его освободят или выкупят? Бывало всякое…
И его надежда сбылась.
Поль плохо представлял себе, что произошло, — он был прикован на галере. Просто среди ночи что-то громыхнуло, поднялось зарево на полнеба — и сгинуло, а потом, ближе к утру пришли русские. Всех расспросили — кто, откуда, чем занимался, переписали, расковали, перевязали раны, накормили и напоили, поселили в опустевшие дома по нескольку человек, чуть ли не десятком, но никто не протестовал. Буянить тоже никто не решался. Русские слыли дикарями, с которыми опасно связываться. Обидно ведь будет потерять жизнь на пороге свободы? Или ежели тебя медведям скормят, или в Сибирь отправят, а там такой холод, что вороны на лету падают…