Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)
Тем страннее и страшнее была телега, везущая человека на казнь. Медленно, очень медленно проскрипела она колесами к Болоту [30].
Две кумушки переглянулись. Обе краснощекие, симпатичные, веселые, явно купеческие жены али дочери…
— Луша, что это?
— Ой, Матрена, это, говорят, боярин Матвеев.
— Как?!
— Да, мне вчера все Семен Игнатьевич, супруг мой, рассказал! Он же у меня подьячий в Московском приказе…
— Расскажи, голубушка? Не таи!
— Тут дело темное, государево. Помнишь, когда по Москве слух прошел, что Алексея Алексеевича тати убили? Государя нашего, царевича?
— Ой, помню! Я потом всю ноченьку не спала, молилась за него! Хороший он! Дай ему Бог…
— Вот. А Семенушка мне потом рассказал, что Матвеев этого татя нанял.
— За что ж он так?!
— Да вот! Опаивал он царя зельями заморскими, девку свою ему подсунуть хотел, колдовку чернявую!
— Ужас-то какой!
— Вот! А царевич узнал об этом! Да и отца своего отвел…
— И?
Матрена слушала с горящими глазами. Луша сплетничала увлеченно…
— Матвеев тогда и задумал царевича порешить! Да только не удалось ему ничего! Говорят, убивец выстрелил, да только государь наш сыночка отмолил. Лекарь заморский уж и не надеялся, что царевич оживет, а вот государь как узнал, так сразу в храм бросился. И молился там.
А наутро и оказалось, что оживел царевич!
— Чудо-то какое!
— Не иначе, благословение на нем… А убийца тот, как узнал, в ноги государю бросился, во всем покаялся… царь его и отослал в монастырь дальний, ажно на Соловки!
— Да что ты!
— А Матвеева пытать приказали нещадно, чтобы сообщников выдал…
— Назвал он их?
— Ой, Мотря! Я уж как Семена Игнатьевича ни пытала, а он все одно — молчит! Говорит, за такое дело государево мы с ним можем оба голов лишиться…
— Ой! — Матрена схватилась за щеки. — Неужто ж такие негодяи по земле нашей ходят?!
— Ну, одним-то сегодня меньше станет, — Луша говорила вполне рассудительно. — Сама видишь, Матвеева казнить повезли…
— Туда и дорога ему, негодяю!
— Говорят, что четвертуют его, как татя, культи смолой прижгут, а что останется — на кол посадят!
Матрена в ужасе зажмурилась.
Лукерья усмехнулась. Пока подруга не видела — можно было. Лукерья-то она, Лукерья, а только не простая бабенка. Одна из воспитанниц царевны Софьи.
Сама царевна их с улицы взяла, воспитала, заботилась — и они ей благодарностью ответили. А позднее уж, когда познакомилась Луша с писарем Сенькой, когда полюбила его — отпустила ее царевна. И приданое дала, хватило дом себе прикупить. И Сеньку царевич милостью своей не оставил, тот из простого писаря уже до подьячего дорос…
А взамен что?
Да мелочи.
Вот так с Матреной посплетничать, еще с кумушками — это пустяки. Зато сейчас еще несколько десятков людей ту же сплетню повторяют. Скоро все на Москве знать будут про матвеевское коварство, подхватят, понесут, да еще и разукрасят…
Луше для своей благодетельницы такой мелочи не жалко.
Ну и еще одно. Ежели увидит она кого, годного в царевнины воспитанницы, — мимо не пройти.
Разве то в тягость?
Мотря открыла глаза, опять принялась выпытывать — и Лукерья привычно украшала сплетню страшными подробностями, словно на калаче завитушки делала.
Да разве это большая цена за счастье? За спокойную жизнь рядом с любимым человеком? За детей, которым в жизни нищеты и голода знать не придется?
Дай Бог здоровья и царевне, и царевичу…
* * *Михайло Корибут думал не слишком долго.
Замириться с Русью через брак?
Да о таком только мечтать можно!
Согласен?
Да!!!
Но поторговаться стоит…
Вот с той точки зрения весь диалог и велся. Марфа срочно учила все, что может ей понадобиться. Софья к ней заходить боялась — еще задушит благодарностью-то… Это она мелочь, Марфа же девушка статная, и красотой ее бог не обидел. Но сестренку она так и норовит в объятиях стиснуть. Еще бы!
Все, что Софья ей в ту ночь за разговором обещала, — все сбывается. С лихвой сбывается!
Королевич заморский к ней посватался, да какой!
Портрет прислал!
Кудри черные, взгляд орлиный, стать опять же…
И поди, объясни девочке, что на таких портретиках и козла — орлом нарисуют!
Софья иллюзий особых не питала, знала, что Марфе тяжко придется, ну да ладно, справится, никуда не денется. Любой женщине в мужнином дому радости поначалу мало бывает. Поедут с ней четыре девочки в свите, потом вернутся. А то и замуж в Польше выйдут… Там уж что и как сложится — бог весть.
Ладно, это дело житейское…
Впрочем, Михайло обнаглел до того, что предложил в качестве приданого дать за Марфой часть земель, которые у Польши отвоевали. Или хотя бы, чтобы Россия отказалась от своих прав на управление Запорожской Сечью. Алексей Михайлович разве что в лицо послам не рассмеялся в ответ.
Мол, у вас тут османы зубки точат, а вы с нас пытаетесь чего-то стрясти?
Нет уж. Наше приданое — не деньги, а полки. Вот их, ежели война начнется, вы и получите. Да и мир на границах. А то вы с османами сцепитесь, но и мы от вас еще кусочки-то поотгрызем!
Михайло подумал — и согласился.
Лучше договор об оказании военной помощи, чем вовсе ничего.
Сам Михайло прибыть за невестой не мог, а потому летом Марфа должна была уехать в Польшу. Девушка старалась, учила язык и работала над собой.
Это имело и еще последствия — Софью атаковали сестры.
Евдокия не приходила — дулась и ругалась. Зато Катя, Маша и даже восьмилетняя Феодосия просто не давали девочке прохода. А то как же!
Вот Марфуша с Соней дружила — и царевич Алексей предложил ей найти жениха. И нашел! А они чем хуже?
Софья вздохнула. Что ж… придется учить малявок. Чтобы не позорили высокое звание царевны своей глупостью и безграмотностью…
Алексей Михайлович не возражал. Софья собиралась забрать младшеньких в Дьяково… Да и пусть! У него была Любушка, которая уже жила в Кремле, а летом они намеревались и свадебку сыграть. Про Наталью Нарышкину царь и не вспоминал — как приворот упал, ей-ей.
Матвеева четвертовали — и тоже забыли, как и не было. Его место при царе прочно занял Иван Милославский, который не забывал поглядывать в сторону Алексея и поддерживал все проекты царевича. Так что все были довольны.
Недовольна была разве что Евдокия Гамильтон, которую выслали из страны в Англию, вместе с детьми, дав небольшую сумму на прожитие и позволив забрать свои вещи и драгоценности. И того бы отдавать не стоило, ну да пусть ее…
Время текло мирно, в заботах и хлопотах.
* * *За всеми этими делами Софья едва не проглядела беспорядок в своем доме. А именно — тетку Татьяну, которая не на шутку увлеклась бравым казаком. А то что ж?
Сестрице Анне можно — а ей нельзя?
Жизнь-то проходит!
Стоит ли говорить, что чувство ее было полностью взаимно? Бравый казак также женат не был. Зазнобы у него были, не без того, а вот жены не случилось. То походы, то бои, то… самомнение.
Да-да, любить — так королеву. Разин, хоть этого тезиса и не знал, зато ему следовал. И влюбился в ответ. Алексей Алексеевич подумал.
И благословил. Только тайно и тс-с-с-с-с!
Вот, с тетки Анны пример возьмите! Живут же, хоть и втайне?
Протопоп Аввакум исповедовал обоих влюбленных, подумал, помялся, но пообещал, ежели чувства их до осени не остынут, обвенчать их, как урожай снимут.
Татьяна возражать не стала. Аввакума она боялась, уважала и спорить с ним не решалась. Да с ним никто спорить не решался особо. С тех пор, как он принялся не просто стоять насмерть против всего мира, а задумываться — и менять этот мир под себя, он стал совсем другим. Да и дети у него…
Софья с радостью отмечала, что двое сыновей собираются по стопам отца, а значит, их ждет поколение воинствующих священников. Неглупых и образованных.