Неизвестный сталкер (ЛП)

Когда она начинает корчиться от его захвата, я дергаюсь.
Чёрт.
Я клянусь отрезать ему пальцы за это и сунуть ему его же обрубок...
Когда он отпускает её, я всё равно не успокаиваюсь.
У него тяжёлая рука — склонность к насилию. Не нужно быть провидцем, чтобы понять это. Я бы не удивился, если бы узнал, что он раньше поднимал руку и на жену.
На первый взгляд их дом выглядит спокойным: он ходит на работу, приносит хлеб, а жена занимается детьми. Классика.
  
Но я клянусь — однажды я зайду в эту грёбаную хате и посмотрю, что там у него внутри.
***
Мои лёгкие горят. Всё тело ломит, будто оно налилось свинцом. Голова гудит, пульсирует болью. Эта боль такая сильная, что она словно отключает меня — одурманивает, парализует, сковывает до онемения, лишает рассудка и качает на грани сознания; я то падаю в бездну, то возвращаюсь обратно — только чтобы снова ощутить её, без конца и края.
Когда зрение наконец возвращается, меня накрывает страх. Страх и боль — острее, сильнее, неотступнее. Сердце колотится в груди так, что я перестаю слышать всё остальное.
Перед глазами только чёрный дым, вырывающийся из ослепительного, мигающего света. Источник жара облизывает кожу, будто разъедая её. Запах бензина и обгоревшего металла.
Я хочу закричать, но голос застрял в горле, сдавленный и беззвучный.
Постепенно вспоминаю удар. Толчки. Тревогу в мозгу. Крики. Хаос.
Картер. Элли.
Дыхание сбивается, когда я осознаю тишину: голоса умолкли. Только скрежет металла и треск пламени. Я пытаюсь пошевелиться — и волна боли пронзает меня. Голова раскалывается, когда я поворачиваюсь к своим пассажирам.
Голова Картера в крови, вдавлена в стекло. Меня тошнит, но я глотаю ком и тянусь к нему, пытаясь привести в чувство. Он не стонет. Не двигается. Не отвечает.
Он не дышит. Больше не дышит…
Элли.
Сердце бешено колотится, и я поворачиваюсь назад — туда, где сидела сестра. Правый глаз — единственное, что у меня работает, левый будто пронзает боль, но этого достаточно, чтобы её увидеть. Без сознания. Неподвижная. Спящая. Безразличная к крови, покрывшей всё её лицо.
Элли.
— Элли!
Я вскакиваю.
Сердце бьётся, как сумасшедшее. Дыхание сбивается.
Пульсирующая боль, удушающая жара и головокружение исчезли; остался только страх. С ним — горечь, боль, злость. И мой голос, эхом в ушах. Имя сестры в воздухе — хриплый, низкий, надорванный крик.
Горло горит от напряжения, от работы мышц, которые столько лет молчали — парализованные психикой.
Дрожащий, я пытаюсь повторить:
— Элли.
В полусне провожу ладонью по лицу, чтобы прийти в себя.
Семь лет я не произносил ни её имени, ни вообще ни слова — с того самого дня, как открыл глаза в больничной палате. Я просто не мог. Что-то внутри меня сломалось тогда, лишило голоса. Врачи твердили, что связки целы, но я-то знал — это не тело, это разум решил меня заставить замолчать. Я просто не хотел снова смотреть в ту пропасть: ведь тогда никто не ответил.
Он стоял там, смотрел на свою ошибку, слушал, как я зову на помощь — и не ответил.
Авария была травмой.
Но просить помощи у человека, который сознательно решает тебя не услышать — это как тонуть и знать, что тебя видят, но не спасают. Это разрывает изнутри.
Пока не столкнёшься с настоящей жестокостью человека, ты не веришь, что она существует.
Я вкусил её — самую отвратительную её форму.
Так какой смысл в голосе, если он не способен спасти тебя?
Моё молчание было не немотой, а криком души. Звонкой сиреной, что предупреждала о полном крушении изнутри — о боли, которую не исцелить никаким лекарством.
Но почему сейчас? Почему именно теперь, спустя всего несколько дней после нашей встречи?
Что во мне пробудила его тень?
Я весь в поту. Простыни липнут, душат. Я сбрасываю их, тяжело дыша, и смотрю на будильник.
Почти четыре утра.
Полубезсознательный, я выбираюсь из постели и иду под душ.
***
Как и обычно пять дней в неделю, он рано выходит из дома, едет на работу. Целый день проведёт в своём магазине и не вернётся до вечера, около семнадцати-девятнадцати часов.
Жена и дети наверняка ещё спят — ведь каникулы, совсем рано.
Сейчас подходящий момент.
Фары ослепляют меня, когда я смотрю, как его машина уходит в ночь и поворачивает за угол. Я покидаю своё укрытие — ту маленькую аллею, спрятанную между живыми изгородями и деревьями — и направляюсь к его дому.
Рискованно через парадную дверь — слишком видно для соседей. Я выбираю заднюю дверь, более скрытую, прямо на кухню. Замок вскрывается без особого труда.
Я в доме.
Первое, что бьёт в нос — запах. Открытая банка пива. Всё аккуратно, чисто, и всё же я замечаю пустую банку в раковине. Его жалкий завтрак.
Пахнет сигаретой и лавандой — эта попытка сохранить чистоту, которую эта женщина тщится поддерживать.
Я стараюсь шагать как можно тише, пробираясь по первому этажу. Не хочу будить детей.
Осматриваю расставленные по дому рамки с фотографиями: много снимков детей, немного матери, а у него — старые портреты молодых лет, когда он ещё служил в армии. Он проецирует образ гордого солдата, готового служить родине, семье, жене… а стал одним из тех отбросов общества, которые живут только своими интересами.
Я уже собирался уходить, как слышу тихие шаги по лестнице, нерегулярные, прерывистые. Замираю в середине гостиной.
— Эй, Алекс? Ты ещё не ушёл? Опоздаешь…
Чёрт.
Я инстинктивно натягиваю шарф повыше, готовлюсь к любому развитию: схватить её, если она попытается бежать, заставить замолчать, если она готова закричать… Когда она появляется в дверном проёме, она замирает — и глаза её раскрываются от удивления, увидев не мужа. Я сдерживаю рвотный жест, глядя на фиолетовые круги под её голубыми глазами и жёлтизну, тянущуюся по линии челюсти.
Чёртов ублюдок.
Стоит мне сделать шаг — и она рвётся вверх по ступеням, пытаясь уйти. Я догоняю её двумя шагами, хватаю за талию и тяну вниз, к подножию лестницы. Прижимаю в перчатке ладонь к её рту, чтобы заглушить крик. Она хватает в прибоем, бормочет неразборчивые звуки, рвётся, но я прижимаю её к столу.
Дыхание у неё рваное, глаза полны слёз; она умоляет, чтобы я не причинил ей боли.
Я наклоняюсь к её уху:
— Тихо.
Горло жжёт — я так долго молчал. Уже не так трудно выдавить слово, но придётся снова привыкать разговаривать.
Она почти сразу кивает. Её кивок быстрый, панический. Я медленно убираю руку с её рта.
— Пожалуйста, у меня дети… я…
Она не затыкается, и я с раздражением щёлкаю языком по нёбу и снова кладу ладонь ей на рот. Посылаю ей предупредительный взгляд.
Всё будет хорошо. Если она сделает то, что я скажу.
Я разглядываю её синяки.
— Он бьёт вас? — спрашиваю.
Она морщится, сбита с толку. Понимает ли она, почему это меня касается? Ей лучше ответить — мне нужна констатация, признание. Мне нужна её поддержка: чтобы Скайлар увидела истинное лицо отца и встала на мою сторону, когда придёт время заканчивать с ним.
Я провожу пальцем по синякам, и она отдёргивается, испуганно опуская взгляд, затем кивает.
Слёзы катятся и падают прямо на мою руку, которая всё ещё закрывает ей рот.
— Скайлар.
Она вздрагивает, услышав ее имя. Она прекрасно понимает, о ком я говорю.
— Его дочь, — подтверждаю я. — Вы скажете ей всё.
Она снова хмурит брови. Ей всё ещё непонятно, что за незнакомец, вроде меня, вмешался в эту ситуацию, но мне нужна её помощь.
— Вы скажете ей всё, потому что я не хочу, чтобы она подходила к нему.
В её взгляде появляется мягкость. Она понимает; никто не должен жить так… Она рыдает у меня в руке и в конце концов кивает.
  
Хорошо.
Я отпускаю её. Мне здесь больше нечего делать. Ухожу, оставляя её плакать и приходить в себя.
Тем не менее я отхожу с жгучим чувством, что сделал недостаточно. И мне не будет покоя, пока я лично не удостоверюсь, что Скайлар в безопасности.