Неизвестный сталкер (ЛП)

Этот придурок всё глубже увязает в своей мерзости. Он подогревает мою ненависть и вызывает во мне желание уничтожить его.
Купер, ты — м е ртвец.
Пока я пробивался через толпу, они уже были наверху по лестнице. Я поднялся по ступеням, как бык, разгоняя всё на своём пути, ни о чём не думая. Но когда добрался наверх — они исчезли.
Тогда я открывал каждую дверь — ломая те, что сопротивлялись,— проверял каждую комнату, шкаф и ванную.
  
Открыл ещё одну дверь. И застыл.
Она там.
Распластанная на кровати. Неподвижная. Веки тяжёлые, словно в коме.
Я обещаю ей: клянусь, я его убью.
Я захлопнул дверь за собой на замок.
Он — мой.
Когда увидел, как он вздрагивает от неожиданности, я ринулся на него. Схватил за воротник его дурацкого костюма и влепил ему удар — кулак врезается в его скулу, она трескается под моими пальцами. Его глаза зашевелились. Он пошатывается, отступает на пару шагов.
Он оглушён.
Я краем глаза глянул на неё. Она выглядит спящей — и живой.
Идеально.
Я опускаю её платье и поворачиваюсь к Куперу, когда вижу, что он приходит в себя. Он поднимается, держась за щёку, и ругается:
— Чёрт.
Я не медлю. Снова удар — и он валится. Мне приходится сдерживаться, чтобы не добить его, пока он без сознания.
Я успокаиваю дыхание и пытаюсь думать ясно. Сажаю трупа Купера в кресло посреди комнаты. Действую методично, спокойно. Теперь я полностью в рассудке.
Перерываю ящики в поисках чего-нибудь, чтобы связать его.
Канцелярский скотч.
Недостаточно.
Открываю гардероб, рыщю в шкафах.
Ремни и галстуки.
Отлично.
Снимаю маску. Хочу, чтобы он увидел лицо того, кто отправит его прямо в ад. Привязываю его запястья к подлокотникам, щиколотки — к ножкам стула и тщательно затыкаю ему рот. Проверяю карманы в поисках его ядовитых флакончиков. У него ещё три штуки. Читаю этикетку: GHB, 30 мл.
Я сжимаю зубы. Две лишние миллилитра — и доза смертельна. Меня охватывает ярость, и я бросаю взгляд на кровать. Если он был слишком щедр — всё. Она вроде бы спит, но я подхожу, чтобы проверить пульс. Посылы слабые, но ритм в норме.
Она просто спит.
Я немного успокаиваюсь. Потом возвращаюсь к другому.
Первыйудар. Он стонет. Я бью снова, пока не разбудил его. Когда он наконец открывает глаза, я щёлкаю пальцами перед его лицом.
Он вздрагивает. Понимает, где оказался. Паника.
Его крики заглушает галстук, засовынный у него в рот. Потом его взгляд натыкается на меня. Он хмурится, разглядывая моё лицо. Его глаза вглядываются в мои, и он отшатнулся.
Не знаю, что он во мне увидел, но это его испугало.
Что ж, и к лучшему.
Страх делает его зрачки блестящими, будто они просят пощады. Он суетится и пытается вырваться. Когда я показываю ему три полные флакончика, его глаза расширяются и бросают на меня молнии ненависти.
Он злится, сверлит меня взглядом. Становится ещё более возбуждённым и чуть не опрокидывает стул. Мне доставляет извращённое удовольствие видеть, как страх его терзает, наблюдать, как он извивается, пытаясь спастись. Это напоминает мне армию, когда я служил в пехоте и участвовал в своём первом рейде по нейтрализации террористической угрозы.
И вдруг меня накрывает ностальгия.
Я наклоняюсь к его лицу. Я не могу объяснить ему, что сейчас произойдёт, но рассчитываю на силу его воображения…
Снимаю галстук изо рта и откидываю его голову назад, дернув за волосы, прежде чем у него появится шанс закричать: в таком положении голос не проходит. Он может лишь стонать.
И снова.
Вижу, как он сильнее дёргается. Это вызывает у меня улыбку.
Сильным нажимом раздвигаю ему щеки и заставляю открыть рот. Его глаза в панике крутятся в глазницах, не зная, куда смотреть и за что хвататься. Затем я открываю крышку флакона зубами и выливаю содержимое прямо в его горло.
И он понимает.
Он пытается закричать громче. Бьётся. Плачет. То, что я ему влил — уже слишком.
Он умрёт.
Он это осознаёт.
Но я открываю второй флакон и выливаю его. Рефлексы рта играют против него: он глотает невольно. Больше не сопротивляется. Он плачет.
Последний выливаю с тем же чувством удовлетворения. Это доставляет удовольствие.
При обычной дозе эффект наступает через двадцать минут. Но из-за передозировки, которую я ему устроил, результат почти мгновенный. Его голова теряет всякое сопротивление моей руке. Я отпускаю — и она падает вперёд с едва слышным стоном.
Он расслаблен до того, что мышцы почти не слушаются. Слюни текут изо рта.
Дыхание медленное и сиплое.
Я наблюдаю за ним, пока он умирает. Терпеливо жду, когда он отдаст душу, бросая время от времени взгляды в сторону кровати.
Когда я больше не слышу его, хватаю его за волосы, чтобы поднять голову. Похоже, он действительно мёртв. Кладy два пальца на шее — никаких признаков жизни.
Удовлетворённый, я развязываю его. Смотрю, как его безжизненное тело тяжело падает на пол. Это не первая смерть для меня, и уже давно смерть перестала что-то значить. После семи долгих лет в армии чувствительность ушла.
Сначала доминировал инстинкт выживания: убивали, чтобы не убили тебя. Замешательство и угрызения совести затуманивали разум, вплетаясь в уже настойчивые кошмары.
Потом пришлось с этим мириться.
Принять себя солдатом — тем, для чего нас готовили. И убийство стало долгом, необходимостью, с такой лёгкостью отделённой от души.
На поле боя или в гражданской жизни — жест тот же, цель не сильно отличается.
Убивать, чтобы служить.
И Купер особенно этого заслуживал, чёрт возьми.
Как я уже делал множество раз, я без церемоний подхватываю его тело и укладываю на кровать рядом с ней. Не слишком близко, чтобы он её не коснулся. Старался придать позе естественность, как будто он просто дремлет.
Когда обстановка готова, я снимаю маску. Задвигаю её трусы на место и беру её на руки. Всё, что под этой накидкой, — мелочь по сравнению с тем, что важно. Она полностью расслаблена, без сознания, её молчание пробирает до костей.
Он мог сделать с ней всё, что захотел…
Я сжимаю зубы при этой мысли и сдерживаюсь, чтобы не поколотить его труп ещё сильнее, чувствуя, как ярость разгоняет кровь в венах. Подхожу к двери, подкладываю руку под её колени и отпираю замок.
Вынести отсюда безжизненное тело на руках, не вызывая подозрений, будет непросто. Но я рассчитываю на поздний час и затуманенные алкоголем головы — получится выдать это за парня, который уносит сильно пьяную девушку.
План сходит с рук.
Кто-то кричит мне вслед, хохочут и аплодируют.
Сволочи.
Когда выхожу на улицу, под маской моё лицо изменяется.
У меня только мотоцикл.
На нём она никогда не уместится, а садиться за руль её машины — табу: после аварии я за рулём не сидел.
Семь лет.
В желудке закручивается паника, дыхание учащается.
Чёрт.
Я оглядываюсь в поисках решения. Чего угодно. Любой идеи.
Ужас сменяется раздражением.
Я не могу оставить её здесь.
Мой взгляд падает на её пикап. Пальцы судорожно сжимают её тело, когда моё собственное начинает дрожать — одновременно ледяное и обжигающее. Пульс стучит так сильно, что я слышу его в висках. Он смешивается со звуком сирен той ночи, с моим рваным дыханием, со скрипом металла, что меня сминал, и с огнём, который обжигал кожу.
Волна паники накрывает меня и уносит в вихрь разрушительных воспоминаний, которые я не могу заглушить. Я почти не ощущаю толчков пьяных студентов, снующих по крыльцу.
Но ощущения всё же есть, и я цепляюсь за них, чтобы вернуть себя в реальность.
Я заставляю себя дышать. И вместе с вдохом — запах.
  
Её.
Я опускаю взгляд.
Она — безжизненная в моих руках. Она — та, кого я обязан защитить.
Я скриплю зубами, и мышца на челюсти дёргается, когда понимаю, что выбора у меня нет.