Неизвестный сталкер (ЛП)

Мои швы.
Реальность врезается в меня, и возбуждение тает до исчезновения. Как будто вуаль желания снята — я осознаю происходящее. Испускаемая мной жидкость вызывает во мне отвращение прямо сейчас.
Я позволила нападавшему меня трогать.
Сжимаю зубы, чтобы не завопить. От ярости? От боли? Возможно, и от того, и от другого — они идут рука об руку. Я издаю больше рычание, чем стон.
  
Я зла.
Зла на себя за то, что допустила это.
Срываю его руки с себя и ногой, здоровой ногой, отталкиваю его в грудь. Он крепок — мой «удар» едва сдвинул его на шаг.
Я больше не слышу гул возбуждения. Желание сделало меня слепой и глухой к происходящему.
Его дыхание дрожит в этой тупой маске; он тоже кажется рассерженным.
Боль оглушает. Я сжимаю пальцы, чтобы унять острую жгучую боль в пятке, и прячу лицо, красное от стыда, прикладывая лоб к колену. Но мои движения вызывают кровотечение. Капли брызгают на пол. Я чувствую, как его перчатые пальцы сжали мою лодыжку. Я резко освобождаюсь и поднимаю на него голову.
— Не трогай меня!
Тем не менее в этот раз я считаю, что это моя вина, что я страдаю и ранена. Не его. Но, чтобы сохранить чистую совесть этой ночью, я обвиняю его во всём.
Я снова отталкиваю его, и глаза наполняются слезами — от боли, злости и отчаяния.
— Просто… оставь меня.
Я говорю по-французски, слишком отчаявшись, чтобы стараться. Но я уверена, что он понял. Я хочу плакать и иметь приватность, чтобы сделать это. Но когда его руки хватают меня, чтобы спустить со столешницы, я ломаюсь. Теперь он держит меня прижатой к себе. Мои крики приглушены кожей его перчатки, и я плачу. Мне страшно из-за того, что он может сделать теперь.
В каком-то смысле, позволив ему меня потрогать ранее, я думала, что смогу манипулировать им, чтобы он оставил меня в покое. Но я сама себя обманула.
Когда он укладывает меня на стол и прижимает ко столешнице, чтобы держать неподвижной, я в ужасе.
Нет, нет, нет, нет, не это.
Я вижу, как он шарит в карманах. Достаёт карандаш и маленький блокнот.
Что за…
Он включает маленький светодиод на вытяжке, затем пишет — всё одной рукой. Грифель быстро стучит по бумаге, словно бьёт по ней:
«Позволь мне помочь тебе».
Я начинаю плакать сильнее. Бормочу, хватаясь за его руку:
— Нет, это не то, чего ты хочешь.
Он убирает руку и смотрит на меня. Должно быть, я выгляжу ужасно — лицо мокрое от слёз, щеки и глаза покрасневшие… И всё же я продолжаю умолять:
— Оставь меня в покое, пожалуйста. Я обещаю, что ни слова никому не скажу, хорошо?
Я ненавижу себя за то, что слышу, как умоляю. Кажется, будто он выиграл. Но он остаётся неподвижным, пальцы всё так же сжаты вокруг моих рук.
Уставшая, я чувствую, как мой лоб падает на его грудь, и я разваливаюсь на нём в слезах.
Позволяя ему успокоить меня и быть свидетелем моей боли, я понимаю, что плачу не из-за того, что он делает со мной. Я плачу, потому что я одна в этом испытании и нахожу, несмотря ни на что, утешение в его присутствии. Я плачу, потому что он одновременно и мучитель, и благодетель в моей одиночестве.
Кажется, он удовлетворяет во мне важную потребность, о которой я даже не подозревала.
Его руки наконец полностью обвивают меня, и я вцепляюсь в его свитшот, как новорождённый в мать. У меня нет ни его лица, ни имени, ни голоса, но у меня есть его запах.
Тёплый и мускусный запах.
Запах мяты, древесины и его кожи.
  
ГЛАВА 10
 
Неизвестный
Она наконец заснула.
Сначала она согласилась, чтобы я помог ей, и я обработал её ногу. Один или два шва разошлись, но ничего серьёзного; остальные держались и справились бы со своей задачей. Я всё почистил, продезинфицировал и перевязал, как привык делать с собственными ранами. Она позволяла мне делать это, не шевелясь. Едва ли смотрела на меня. И я немного воспользовался моментом, чтобы полюбоваться её ногами. Они маленькие. Мягкие. Ухоженные.
Ногти на её пальцах окрашены в чёрный и аккуратно подстрижены. Каждый словно просил меня засунуть его в рот… И мне несколько раз приходилось сдерживаться, чтобы не провести языком по всей длине её стопы.
Ей бы это очень понравилось.
Каждая часть её привлекает моё внимание. Всё в ней возбуждает меня.
Но я взял себя в руки.
Когда я закончил с её ранами, она ушла в ванную, чтобы одеться, не глянув на меня ни разу.
Но я не ушёл. Даже когда она вернулась под одеяло и сумела задремать, я остался.
Я снял маску, и вот уже несколько часов наблюдаю за её сном — два, может быть, три, локти уперты в колени. Я даже не понимаю, зачем я всё ещё здесь.
Она лежит на животе. Её голая нога торчит из-под одеяла, а несколько тёмных прядей упали на лицо; кончики поднимаются при каждом её выдохе.
Она измотана.
Это моя вина. В последнее время я довожу её до предела. Моё присутствие её изматывает.
День постепенно пробивается сквозь жалюзи, но я не хочу её отпускать сразу.
Почему мне так трудно оставить её в покое?
Я бы хотел закрыть жалюзи, чтобы не вставало солнце; забыть, что у неё своя жизнь, а у меня — своя, забыть о своих обязанностях, долгах, обещаниях и о том, что от меня чего-то ждут где-то.
Я бы хотел смотреть, как она спит, дольше наслаждаться иллюзией того, что она хотя бы на мгновение моя.
Но усталость начинает ощущаться и у меня. Я борюсь уже несколько минут и сдерживаюсь, чтобы не свернуться рядом с ней. Желания хватает, но я не хочу снова её напугать.
То, что я делаю с ней, я не делал ни с кем раньше. Носить маску, прятаться, наблюдать, выслеживать, прикасаться без права…
Чёрт!
Я наблюдаю, как она лежит…
Ложась под толстый слой одеял, она всё ещё кажется напряжённой.
Возможно, она чувствует меня?
Даже во сне она ощущает моё присутствие.
Я пугаю её…
Я вздыхаю и встаю со своего места. В последний раз обводя её взглядом, я выхожу из комнаты и тихо захлопываю за собой входную дверь.
Я не могу продолжать.
Она — отвлечение, от которого мне нужно держаться подальше.
Она не должна иметь значения…
  
ГЛАВА 11
 
ГЛАВА 11 
Скайлар
Октябрь только начался, а весь город уже готовится к празднованию Хэллоуина. Я никогда не видела ничего подобного, разве что в американских фильмах. Во Франции Хэллоуин особо не отмечают. Разве что несколько детей наряжаются в монстров и ходят по соседям с мешками для конфет, но в целом у французов Хэллоуин не в культуре.
Здесь же взрослые веселятся не меньше. Украшения не остаются запертыми в домах; они выходят на улицы и захватывают весь город. Каждый угол кишит тыквами, сеном и искусственными паутинами.
Я в восторге.
Университет — не исключение. Он тоже преобразился к празднику. Я сижу в библиотеке вместе с Сарой и Хелисс, мы втроём устроились на не очень удобном диване, а с полок свисают искусственные паутины. В этот раз мы не работаем. Не по-настоящему. Хотя наш проект ещё далеко не закончен, мы позволили себе небольшой перерыв.
Сара вот-вот уснёт на плече у Хелисс, наблюдая, как та листает экран телефона. Наверное, сидит в соцсетях. А я читаю немного жутковатый детектив. И вдруг Хелисс шумно вдыхает так, что Сара подскакивает от испуга. Хелисс таращится в экран круглыми глазами. Я поднимаю голову от книги, почему-то напрягшись.
— Что случилось? — спрашиваю я.
Её лицо расплывается в широкой улыбке. Она бросает на меня хитрый взгляд.
— Pi Epsilon устраивают грандиозную вечеринку на Хэллоуин! Они уже начали пиар в Инстаграме и ТикТоке!
  
Я хмурюсь.
— Это рок-группа?
Сара, теперь полностью проснувшаяся, прыскает со смеху. Хелисс смотрит на меня так, будто я с другой планеты… или из другой страны.
— Это же братство! То самое, которое устраивает лучшие вечеринки в кампусе. Всегда кто-нибудь оказывается найден мёртвым на следующий день, — бросает она небрежно.