Роман
Роман взял Татьяну под руку, и они пошли первыми.
Крестьянская толпа шумно приветствовала их. Мужики, бабы, молодёжь – все кланялись, глядя с нескрываемым любопытством.
– Ну что, мужички, довольны? – громко спросил Антон Петрович.
– Довольны! Довольны! – дружно заговорили со всех сторон.
– А вы, бабы, довольны?
– Довольны, довольны, батюшка! – закричали бабы.
– Ну а коль довольны – что ж приутихли?!
Бабы засмеялись, и тут же одна из них – краснолицая, дородная – шагнула чуть вперёд и затянула:
У нас нынче – субботея!Ну а завтра – воскресенье!Эх! Барыня ты моя, сударыня ты моя!Эх! Эх-да! Воскресенье!Десятки крестьянских голосов сразу подхватили:
Эх! Барыня ты моя, сударыня ты моя!Эх-да! Воскресенье!Близость поющей толпы подействовала на Романа, как и всегда, завораживающе, а Татьяна вся вздрогнула и замерла, сжав его руку
В субботею – работаем!В воскресенье – отдыхаем!Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя!Эх! Эх-да! Отдыхаем!В субботею – на делянки!В воскресенье – на гулянки!Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя!Эх! Эх-да! На гулянки!В субботею – мы скородим!В воскресенье – хороводим!Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя!Эх! Эх-да! Хороводим!Бабы и девки пели, приплясывая и кружась, всполохи костров играли на их сарафанах и панёвах.
Вдруг баба, запевшая первой, взмахнула белым платочком и, не переставая петь, взяла за руку близстоящую бабу Та в свою очередь нашла руку своей подружки, а подружка с поклоном подала руку Лидии Константиновне. Лидия Константиновна с радостью приняла приглашение и левой рукой нашла руку Антона Петровича, который тут же схватил свободной рукой руку Надежды Георгиевны, которая, едва не вскрикнув, всё же нашла в себе силы протянуть руку Роману. Ему же не пришлось искать – их с Татьяной руки в этот день были неразлучны. Татьяна вздрогнула, словно почувствовала некий незримый ток, идущий по рукам, но, повинуясь правилам игры, тут же протянула свободную руку стоящему рядом Красновскому.
Баба с платочком тем временем двинулась к кострам, увлекая за собой хоровод. Крестьяне запели ещё громче, слитые воедино голоса колыхали ночной воздух:
В хороводе – нам встречаться!В хороводе – расставаться!Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя!Эх! Эх-да! Расставаться!В хороводе – потеряться!В хороводе – огорчаться!Эх! Барыня моя! Сударыня ты моя!Эх! Эх! Огорчаться!Роман двигался как зачарованный, душа его растворялась в песне, он радостно сжимал руку Татьяны и смотрел вокруг, как ему было свойственно в подобные минуты – словно боясь что-то упустить из виду. А баба уже вела хоровод восьмёркой вокруг двух жарких костров, и взявшаяся за руки толпа послушно следовала за ней.
– У нас нынче – субботея! —снова затянула ведущая, когда песня кончилась, и крестьяне дружно подхватили.
Ну а завтра – воскресенье!И песня пошла по новому кругу. Дважды обведя хоровод вокруг костров, баба засеменила к липам. Под ними было прохладно, и песня звучала глуше. Хоровод замелькал между стволами, оплетая их поющей пёстрой лентой.
– Барыня ты моя, сударыня ты моя! – голосила ведущая, обводя хоровод вокруг тёмных стволов и направляясь к кострам. Пёстрая людская лента струилась за ней. Вдруг, когда до костров оставалось шагов двадцать, ведущая пронзительно взвизгнула, отсоединилась от хоровода и, подхватив с боков подол панёвы, побежала к кострам.
Песня тут же стихла – по-видимому, большинство крестьян было готово к такому повороту.
Баба же с разбегу перепрыгнула через один костёр и сразу же – через другой, сверкнув над огнём кружевами юбки и крепкими икрами ног.
Едва она, отпустив подол, повернулась к остановившемуся хороводу, как крестьяне грянули:
Гори, гори ясно, чтобы не погасло!Гори, гори ясно, чтобы не погасло!Баба, что шла в хороводе сразу за ведущей, точно так же подхватила подол и, завизжав, побежала к кострам. Перепрыгнув через оба, она подошла к пританцовывающей ведущей и тоже стала пританцовывать, распевая: “Гори, гори ясно!”
Третьей в хороводе была Лидия Константиновна. Смущённо улыбаясь, она покачала головой, но крестьяне, видя её замешательство, запели громче, прихлопывая в такт. Антон Петрович что-то шепнул ей, она со вздохом подхватила своё длинное платье, обнажив тонкие голени в чёрных чулках, и неумело, по-женски побежала к кострам, вызвав ликование толпы.
Тонкие ноги перенесли её через костры, расплатившись с янтарным жаром лакированной туфелькой. Бабы подхватили тётушку под руки и под всеобщее ликование, смеясь и прихрамывая, она послала хороводу воздушный поцелуй. Антон Петрович не очень проворно скинул пиджак и, крикнув: “Асса, варвары!”, побежал к кострам, взмахнув руками и смешно согнувшись, перепрыгнул один, затем второй, потом оступился и повалился под ноги ловящих его тётушки и баб.
– Ура! – закричал Аким, и мужики подхватили.
– Гори, гори ясно! – снова разнеслось над лугом.
Настал черёд Надежды Георгиевны, и она, к всеобщему удивлению, перепрыгнула костры с девичьей лёгкостью и на радостях расцеловалась с поймавшей её в объятия тётушкой.
Роман понял, что теперь прыгать ему, и повернулся к Татьяне. Лицо любимой светилось детской радостью, она вся трепетала от счастья и была необыкновенно хороша в этот миг.
Роман обнял и поцеловал её.
– Гори, гори ясно! – гремело позади них.
– Прыгай, милый… прыгай! – шептали её близкие губы, отблеск огня играл в сияющих глазах.
И, повинуясь восторженному приказу этих счастливых глаз, Роман побежал к кострам.
“Я люблю её!” – успел подумать он, и пламя дважды мелькнуло под ногами.
– Ромушка! Милый! Жив! – обняла его смеющаяся тётушка, но он нетерпеливо повернул лицо назад.
Там, в темноте, под липой стояла Татьяна. Белое платье выделяло её из хоровода. Вот она двинулась и словно поплыла по лугу, приближаясь к кострам. Затаив дыхание, Роман следил за ней. Казалось, что некая невидимая волна несёт её на костры, а она стоит, отдавшись этой волне, чуть разведя руки. Вот платье её мелькнуло над первым костром, ещё несколько шагов, полёт, и – Роман сжал её в объятиях.
Толпа под липами дружно закричала.
– Люблю, люблю тебя! – шептал Роман в её волосы.
– Жива, жива тобой! – восторженно шептала она.
– Танечка! Танечка! – тянулась к ней Лидия Константиновна.
– Танюша! Браво! – ловил и целовал её руки дядюшка. – Эдакий антраша! Брависсимо!
– Лебёдушка, лебёдушка белая наша! – причитала баба, опускаясь на колени и целуя край Таниного платья.
Вдруг из-под лип донёсся слитный гул восклицания, тут же сменившийся смехом.
Все повернулись и увидели Красновского, распластавшегося на траве в трёх шагах от первого костра.