Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)

Сёстры изменились.
Каруми только что сидела, поджав под себя ноги, и вот уже стояла, чуть пригнувшись, с растопыренными пальцами, и золото на ней не гремело, потому что ничего не гремело.
Шамхат соскользнула с подлокотника на пол, на четвереньки, словно животное. Гоша впервые понял, зачем у неё такая спина.
Экемми оскалилась из-за воротника. Экемми, которая последние триста лет открывала рот только для того, чтобы туда что-нибудь положить.
  
А Намтару подняла голову.
Оторвала затылок от бархатной подушки и приподнялась на локте, и теневые слуги замерли с веерами так, будто их выключили. Зашитые веки повернулись к центру гостиной, и золотая нить в них натянулась.
Рубин на груди Каруми забился.
Три коротких вспышки, три длинных, три коротких, и каждая вспышка резала глаза, как сварка, но щёлкать ему было нечем. Камень орал в пустоту.
Первым сдался макет.
На подносе среди глиняного крошева торчала башня с иглой в основании. Гоша увидел, как игла дрогнула, качнулась и полезла наружу. Не сама вышла, а выдавилась, миллиметр за миллиметром, как заноза из ладони, и из прокола вокруг серебра проступила красная кайма.
Звук вернулся именно в этот момент, и первым, что он принёс, было чавканье.
Игла вышла с влажным хлюпом и упала на поднос. Переломленная. Не погнутая, как та, что Килили спрятала за манжет, а сломанная надвое, аккуратно, как карандаш о колено.
Из прокола ударили красные чернила, густые, того самого цвета, каким ставят двойки на полях. Они хлынули на поднос, перелились через край и потекли по дубовому столу, вздуваясь пузырями.
В пузырях пульсировал свет.
Гоша разглядел знак минуса, длинный и жирный, во весь стол. Рядом наливалось кровью слово «НЕУД». Чуть в стороне, аккуратно, как замечание на полях: «СМ. СТР. 402».
— Он проверяет нас, — сказала Каруми, и её голос прозвучал впервые за минуту. — Как контрольную. Он нас проверяет!
Стены завизжали.
По венецианской штукатурке, по шпалерам побежала белая черта. Ровная, широкая, меловая. Она шла от угла к углу с тем звуком, с каким ноготь идёт по доске, и Гоша заткнул бы уши, если бы руки его слушались.
За первой чертой легла вторая. Потом дуга, огромная, циркульная, с центром где-то за потолком.
Кто-то чертил прямо по гостиной, и рука у него была размером с дом.
— Он строит систему координат, — Килили отступила от зеркала. — Внутри моего дома. Он строит оси внутри моего дома!
— Внутри нашего, — уточнила Каруми.
— Не время!
У входа стояли две колонны. Розовый мрамор, витые, привезённые из Пергама вместе с половиной библиотеки, и Илтани лично выбирала для них место.
Меловая линия прошла через обе.
Колонны схлопнулись. Гоша не нашёл другого слова: они не рухнули и не рассыпались, а сократились, как сокращают дробь, когда сверху и снизу стоит одно и то же число. Только что были, и вот на их месте стоит воздух, а на паркете остались два круглых пятна, в которых не было ничего. Не темнота, не дыра, а именно ничего, и глаз соскальзывал с этих пятен, как с мокрого льда.
Один из слуг закричал.
Молодой, из последнего набора, Гоша даже имени его не выучил. Парень прижался спиной к стене, чтобы не наступить в круглое ничего, и стена его приняла. За долю секунды он стал плоским, потерял третье измерение, как бумажная фигурка, и остался на шпалерах углём. Рот открыт, руки раскинуты, тени под глазами нарисованы штриховкой.
Рисунок ещё шевелил губами.
— Килили, — сказала Илтани очень ровно. — Он использует наш же Маклу, верно?
Килили сорвала с себя шляпу и швырнула на пол, и Гоша зажмурился так, что заболели виски.
— Наш ритуал! Наш, Илтани! Мы сделали куклу его дома, воткнули в неё иглы, провели канал к его фундаменту. Так делали при Хаммурапи, так делали при Ашшурбанапале. Канал идёт в одну сторону!
— Очевидно, нет. Твоя идея вышла нам боком.
— Он развернул его! — голос Килили сорвался на визг. — Он взял наш канал, посчитал, куда тот ведёт, и пустил обратно!
На лице Илтани что-то дрогнуло.
Гоша знал это лицо двенадцать лет. Он видел его скучающим, довольным, ледяным. Он никогда не видел его таким, как сейчас: будто Старшей на глазах у всех наступили на подол, и подол порвался.
Она подняла руку и указала на макет.
Поднос с глиной, красными чернилами и обломками иглы вдавило в стол. Не кулаком, а чем-то плоским и тяжёлым, как пресс на заводе. Дуб застонал, треснул, и там, где стоял макет, осталось пятно серой пыли, растёртой в блин.
Меловые линии на стенах не исчезли.
С кушетки раздались хлопки.
Намтару аплодировала. Медленно, как хлопают в консерватории люди, которые всё поняли и никуда не спешат.
«Изящно, — сказала она. — Очень изящно для сварливого старика. Уже поздно, сестра. Он внутри».
— Заткнись и лежи! — рыкнула Илтани.
— Ой.
Это «ой» Намтару произнесла вслух. Губами, голосом, впервые за столько веков, что даже Илтани обернулась.
На её левом веке лопнул стежок.
Один. Золотая нить со звоном, тонким, как у порванной струны, разошлась в единственном месте, и между ресницами открылась щель шириной в волос.
Из щели пошёл туман.
Не слеза, а именно туман, густой, клубящийся, цвета золота, которое пролежало в болоте тысячу лет и начало гнить. Он стекал по щеке Намтару, и там, где касался бархата, бархат седел.
Экемми оказалась у кушетки раньше, чем кто-либо успел моргнуть. Меховое манто волочилось за ней, как шлейф.
— Сестра! — крикнула она, и голос у неё был звонкий, молодой, будто из-под меха вылезла совсем другая женщина. — Держи стежки! Держи их, не дыши, не думай, просто держи!
Намтару прижала ладонь к глазу. Туман сочился сквозь пальцы.
— Больно, — сообщила она с любопытством. — Я забыла, что так бывает.
— Заткнись, я сказала! — Экемми обеими руками вцепилась в её запястье и прижала сильнее. — Гоша, нитку! Золотую, из шкатулки Шамхат, бегом!
Гоша побежал. По дороге обогнул круглые пятна на паркете, потому что даже в панике очень не хотел стать рисунком.
За его спиной завыла Эрранти.
Не закричала, а завыла, низко и страшно, как воет труба ТЭЦ в мороз. Меловая пыль от стен осела на её перчатках, и на латексе, на левой руке, от локтя до костяшек, сама собой выстроилась формула.
Буквы стояли ровно, аккуратно, как в задачнике. Начиналась она с «X =», а дальше шёл хвост из корней, степеней и скобок, и обрывалась на знаке равенства. Правая часть отсутствовала. Мел завис над кожей и ждал.
— Илтани! — Эрранти держала левую руку правой, и правая тоже начинала белеть. — Илтани, оно меня считает! Оно считает, при какой температуре я кончусь!
Пальцы её левой руки уже не сгибались. Латекс на них пошёл трещинами, а под трещинами вместо оранжевого проступал камень, серый, пористый, как известняк.
— Не шевелись, — Каруми уже стояла рядом.
— Оно меня…
— Не шевелись, я сказала, а то посчитаю тебя сама и не в твою пользу!
Каруми наклонилась к перчатке. Прищурилась. Провела наманикюренным ногтем вдоль формулы, беззвучно шевеля губами, и рубин на её груди сбился с азбуки Морзе и замигал в другом ритме, быстром, деловитом, как счётчик на бензоколонке.
— Так. Это степень, это корень. Он подставил твою массу через плотность, хитрый гад, и вынес за скобки. Стой смирно.
Ноготь коснулся латекса после знака равенства.
Она писала прямо по перчатке, и из-под ногтя выступал мел. Три символа, дробь, ещё дробь, отрицательная степень.
— Вот твой икс, — сказала Каруми и выпрямилась. — Бесконечность. Он забыл, что у тебя нет предела распада. Или не забыл, а проверял, заметим ли.
  
Камень остановился у запястья.
Не отступил, но остановился, и трещины на латексе перестали ползти. Эрранти медленно согнула пальцы левой руки. Скрип был отвратительный, но пальцы согнулись.
— За мной должок, — выдохнула она.
— Я записала. Под четыре процента.