Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)

— Рабочий день у дневной смены с восьми, — сказал я ей. — Жилетка на складе, синяя, размер один на всех. Бейджик сделаем утром. Кот тебя позже проконсультирует, он у нас зам по безопасности, но сейчас в отпуске по нервам.
Котя, услышав про себя, слез с порога и, пошатываясь, прошел мимо ее ног. Остановился. Понюхал мокрую штанину и потерся щекой.
Ну все. Кадровое решение утверждено высшим руководством.
  
Шамхат за моей спиной тихо рассмеялась в платок.
— Инвентарный номер два, — протянула она. — А номер один у нас, стало быть, ты, котенок?
Я посмотрел на экран. В реестре материальных ценностей действительно висело две строки. Первая: «Кротов Д. А.». Вторая: «Швабра».
— Формально допустимо, — сказал я и пошел собирать тушенку с пола. — Директор что-то говорил на тему, что если выпью квас, то перейду в категорию материальных ценностей. Какого черта, я же честно оплатил тот квас и пробил чек… С завтрашнего дня пишу жалобу… хрен знает куда, но пишу.
Клиенты не возвращались.
Обычно после закрытия окошка у ларька кто-нибудь мнется, топчется, дышит в стекло. Сегодня Веретейский тупик стоял пустой и тихий, как холодильник после инвентаризации. Пастух прошелся по району, и вся очередь потусторонних покупателей растворилась в тумане так, будто их выключили из розетки.
Хорошо для нервов. Плохо для процента с продаж.
Я собрал тушенку с пола, выставил банки в ряд на полку и только тогда заметил, что в зале стало непривычно тихо. Даже Толик не бухтел. Все смотрели в одну точку.
Точкой был Котя.
Мой зам по безопасности, который на Водолаза шипел, от босого душителя расплющивался по полу, а на Стеклянную женщину смотрел с брезгливостью санитарного инспектора, сейчас крутился вокруг стажёра Швабры.
Хвост трубой, уши торчком. И он мурчал. Не тем вежливым урчанием, которым он выпрашивает у меня сосиску, а всерьез, всем телом, как трактор на холостом ходу.
Девчонка присела на корточки. С куртки и волос на линолеум потекла вода, розоватая, красный дождь еще не сошел с нее. Она протянула руку, и я успел подумать «ну сейчас цапнет», потому что Котя чужих рук не терпит.
Не цапнул. Она провела пальцами от переносицы к затылку, потом за уши, потом под подбородок, ровно в той последовательности, которую я выучил за месяц методом проб и ошибок.
Котя лег. Перевернулся на спину и подставил пузо.
Пузо, Карл.
Мне он пузо доверяет по большим праздникам и только после влажного корма. А тут первой встречной, без документов и с шишками на лбу, за просто так.
— Предатель, — сказал я иронично. — Ты за что зарплату получаешь?
Котя даже глаз не открыл. Он лежал, раскинув лапы, и мурлыкал так, что дрожала пачка чипсов на ближней полке. Девчонка чесала ему живот и смотрела на него сверху так, будто нашла на дне сумки давно потерянную вещь.
— Они знакомы, — сказала Шамхат со своих ящиков.
— Похоже на то.
— Спроси у него, откуда.
— Он не скажет. У меня с руководством пока не настолько доверительные отношения, чтобы Котя со мной разговаривал. Но я работаю над этим.
Она рассмеялась в платок, и фиолетовые глаза сузились.
— Ну так спроси у нее. Или боишься, что она в ответ спросит, за что ее назвали Шваброй?
— Экстренная ситуация была. Терминал горел, дверь гнулась, Пастух за окном. В голову пришло первое, что рядом стояло. Могло быть хуже.
— Что, например?
— Рядом еще было ведро. С хлоркой.
Шамхат хмыкнула, но глаз с девчонки не сводила.
Я подошел, присел рядом, на расстоянии, чтоб не пугать. Котя приоткрыл один глаз, глянул на меня как на курьера, который принес не тот заказ, и снова закрыл.
— Слышишь меня?
Она подняла на меня глаза и кивнула. Сразу, без задержки.
— Хорошо. Как тебя зовут? По-настоящему. Шанс, что человека реально зовут Швабра, скажем так, не нулевой, но крайне маловероятный.
Она открыла рот, и я даже наклонился, чтоб расслышать. Но звука не вышло. Губы шевельнулись впустую, как у рыбы на прилавке. Лоб наморщился, брови сдвинулись, она смотрела в точку между моими кроссовками и явно тянула изнутри что-то тяжелое, что не шло.
Потом опустила плечи и медленно покачала головой.
— Не помнишь?
Кивок.
— Совсем? Ни имени, ни откуда, ни как сюда попала?
Три кивка. Потом она снова открыла рот, попробовала, зажмурилась. И опять ничего. Только выдох.
— Она и как говорить забыла, — сказал я вслух, и от собственной фразы стало как-то холодно между лопаток. — Не немая. Просто забыла, как это делается.
— Ну и че? — булькнул Толик из-за прилавка. — У меня Витек с промзоны после запоя неделю только мычал. Потом отпустило, заговорил. Правда, по-украински, но заговорил же!
— Толик, у нее не запой.
— А ты нюхал? Нюхай, я тебе говорю, у них у всех после третьего дня один запах.
Я не стал нюхать. Я и так знал, чем она пахнет. Хлебом, «Шаумой» и дождем, которого в декабре не бывает.
…Совет держали всем залом, потому что делать было все равно нечего. Супербюрократ Пастух распугал всех клиентов.
Старуха-дачница предложила «вон посадить ее в горшок и подождать до весны, там само все прорастет».
Водолаз от волнения забулькал что-то длинное и неразборчивое. Шамхат перевела: он считает, что память возвращается, если человека утопить и вытащить обратно, в его группе в Кронштадте всех так лечили.
Стеклянная женщина сказала, что помнить вообще вредно, она вот помнит Пражскую оперу и с тех пор не спит, и повторила про шестьсот лет за шишечку. Я снова показал ей швабру.
Шамхат же смотрела на девчонку так, как я смотрю на накладную, где сумма внизу вроде сходится, а строчки посередине не бьются. Взгляд шел от шишек на лбу к мокрым волосам, к рукам, к рукам особенно долго, к коленям в мокрых джинсах. И в какой-то момент фиолетовое в глазах остановилось, зрачки перестали дергаться.
Она что-то поняла!
А я в свою очередь понял, что она решила ничего не говорить.
— Ну? — не выдержал я.
— Что «ну», котенок? — в ее взгляде сверкнули озорные огоньки.
— Вы что-то поняли.
Она мило улыбнулась и подмигнула мне.
— Я много чего понимаю. Я тысячи лет тренируюсь. — Она поправила вуаль. — Например, я понимаю, что мокрый персонал портит линолеум. У тебя тут будет плесень к утру.
— Не уходите от темы.
— Ухожу? Я сижу. — Зубы блеснули под шелком. — Скажу так: девочка не потерялась. Её подложили. А кто подложил, тот объявится, рано или поздно. Так что не зря ты ее на баланс ставил, за балансовые вещи хоть кто-то отвечает.
— Это не ответ.
— Это лучшее, что ты получишь до утра. Утром у меня другие расценки.
Спорить с Шамхат бесполезно, у нее в декольте звезды и пальчики облобызаны всем Чернопрудово, как у дона Корлеоне. А у меня трещина в стекле на четыре двести. Разные весовые категории.
Я вернулся к девчонке.
— Ладно. Стажёр Швабра, карманы наголо. Все, что есть. Я понимаю, что там скорей всего ничего, но давай еще раз. Я в этом ларьке видел, как из пустых карманов достают ключи от несуществующих станций метро.
Она послушно встала, Котя недовольно мявкнул и скатился с колен.
Она начала хлопать ладонями по одежде. Куртка, внутренний карман, наружные, джинсы спереди, джинсы сзади. Ничего, ничего, ничего. Потом она добралась до маленького кармашка над правым в джинсах, того, куда никто ничего не кладет, потому что туда ничего не влезает.
Пальцы замерли. Она вытянула оттуда что-то маленькое, слипшееся в комок.
Бумажка. Мокрая насквозь, сложенная вчетверо и потом еще пополам, так что углы срослись. Я взял ее двумя пальцами, как использованный чек, и осторожно развернул на прилавке.
  
Бланк. Пустой типографский бланк без шапки, с розовым пятном там, где расплылась печать Магазина, я эту печать узнаю с любого расстояния, круглая, с двадцать четверкой посередине. Ни номера, ни даты, ни строчек. Только внизу, наискосок, кривым почерком было написано: