Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)

— Как батон между двумя голодными.
— Скорее как канат.
Мы отошли от крыльца подальше, к газону у ограды, где уже стояла редкая цепочка студентов. Оттуда обзор был лучше и людей меньше. Именно здесь я и заметил, что не у всех, кто выбежал из Промтеха, всё в порядке с головой.
Первыми попались девочки.
Четыре первокурсницы сидели прямо в лужах у бордюра. Не на бордюре, не на сумках, а в лужах, в ледяной декабрьской воде, в тонких колготках и коротких куртках. Они не плакали, не дрожали и не переговаривались. Просто сидели, глядя перед собой, и глаза у них потемнели, будто в них кто-то выключил свет и не собирался включать.
  
Фельдшер из скорой, молодая тётка в синем, присела рядом и попыталась поднять ближайшую под мышки.
— Девочка, вставай, ну вставай, ты же простудишься, замёрзла вся.
Девочка подняла на неё пустой взгляд.
— Зачем вставать, — сказала она глухо. — Зима длинная. Жизнь длинная. А автобус всё равно не придёт.
Фельдшер отпустила её плечи и растерянно оглянулась, ища кого-то старшего.
— Я их видела, — сказала Лера. Сказала так тихо, что я скорее прочёл по губам. — На лестнице. Они бежали прямо по чёрной соли, все четверо, я крикнула им, а они смеялись.
— Правило первое.
— Правило первое. Нарушено начисто.
И тут до нас долетели громкие крики.
…Парня в очках я знал. Тихий отличник с потока, вечно на первом ряду, вечно с тетрадкой в клеточку. Парниша из той породы, что здоровается с преподом за руку и извиняется перед дверью, если задел её плечом.
Сейчас он с размаху лупил рюкзаком крепкого здоровяка с потока, да так быстро и мощно, что здоровяк не успевал закрыться.
— Ещё раз назовёшь! — рюкзак врезался в плечо. — Ещё раз! Скажи ещё раз «ботан», ну! Скажи, сучка!
Здоровяк не говорил. Он пятился, выставив руки, в глазах плескался ужас пополам с недоумением. Как это вообще возможно, что его, кабана сто кило, гоняет по газону очкарик весом в пятьдесят килограммов с рюкзаком?
Потом здоровяк упал от особо мощного удара. Очкарик не остановился.
Костяшки у него были стёрты в кровь, я видел даже отсюда, и он этого не замечал. От спины и плеч его куртки шёл пар. Не дыхание на морозе, а именно пар, как от мокрой тряпки на батарее. Вокруг стояли и смотрели, никто не подходил, потому что подойти означало огрести рюкзаком.
Растащили их трое мужиков в оранжевом. Один отшвырнул рюкзак, второй и третий заломили очкарику руки за спину. Тот дёргался и рычал, и в глазах у него горело что-то оранжевое, что не должно гореть у студента в четверг днём. Пожарный, державший его, вдруг отдёрнул ладони и потряс ими, будто обжёгся.
— Эрранти, — сказала Лера. — Не сама. Но рядом прошла.
— Хто?
— Денис.
— Ладно, позже.
Стас смотрел на это, и по его лицу было видно, как в голове у него один за другим лопаются пузыри уверенности в устройстве мира.
Ещё одного бедолагу мы нашли на клумбе.
Парень ползал на четвереньках по грязному газону и собирал мелочь. В давке из карманов у людей вытряхнуло монеты, десятки, пятаки, рубли, и он выбирал их из грязи один за другим, торопливо, будто кто-то мог опередить. Изо рта у него тянулась слюна, а в глазах бегал такой счётчик, что я узнал его сразу.
У самого такой. Только у меня он на кассе подрубается, а у этого теперь на постоянку.
— Восемьсот сорок два, — бормотал он. — Восемьсот сорок два рубля, это уже шаурма, это уже метро туда-обратно, это уже жить можно, куда, куда ты, лежи…
Он придавил ладонью закатившуюся десятку, поднял на нас глаза и улыбнулся широко и бессмысленно.
— У вас, случайно, ничего не выпало? Я подберу. Бесплатно. Просто себе.
— Каруми, — сказала Лера.
— Уверена? — как бы невзначай спросил я, хотя понятия не имел, о ком она. Хотя догадывался.
— Денис, я эти симптомы знаю в лицо. Видела уже, и не раз.
Она посмотрела на меня чуть дольше, чем требовала шутка.
А потом я почуял запах. Сладко-ядовитый, знакомый до боли в зубах. Клубничная «ёлочка». Та самая картонка для автомобиля, за девяносто рублей, из коробки у кассы.
Возле ларька с шаурмой у ворот стоял парень. Но шаурма ему была по барабану. Он ел конспект по матану. Вырывал из тетради в клеточку по листу, складывал вчетверо, засовывал в рот и жевал, с хрустом, старательно, глотая сухую бумагу кусками. На лице у него было выражение полного покоя.
Шаурмист за окошком молча смотрел на это и, кажется, взвешивал, не пора ли закрываться.
— Ты чувствуешь? — спросил я.
Лера потянула носом.
— Клубника. Дешёвая.
— Это моя клубника. Я её продал в Чёрную Пятницу. По заказу с клинописью.
Она закрыла глаза на секунду. Открыла.
— Ты продал вавилонским демонам автомобильные ёлочки?
— Товар пробит, чек выдан, претензий не поступало. Я не спрашиваю у клиентов, куда они вешают освежитель.
Парень у ларька дожевал страницу с пределами и потянулся к следующей.
— Экемми, — тихо произнесла Лера. — Сестра, которая всё время что-то жуёт, глядя в пустоту. Кажется, сегодня она поделилась привычкой.
Над нами что-то хрустнуло.
Звук шёл сверху и одновременно изнутри головы, мерзкий, с влажным треском, каким ломается сырая кость. Я поднял голову.
Одна из игл, та, что входила в крышу, переломилась. Не у основания, а посередине, и верхняя её часть уползла обратно в небо, будто её рывком выдернули. Нижняя, обломанная, осталась торчать из крыши, и по ней, по серебряному боку, вниз, к земле, покатилась капля.
Красная, размером с легковушку.
Она сползла по игле, набирая скорость, сорвалась с обломанного конца и рухнула на асфальт перед крыльцом, и я готов был поклясться, что услышал, как она шлёпнулась.
— Кирпич! — заорал кто-то у крыльца. — Отойди, с крыши сыплется!
Народ отпрыгнул. На асфальте лежала гора красных обломков, кирпичная крошка, пыль. Пожарные заорали, натянули ленту, ещё несколько человек достали телефоны.
Я смотрел на красную лужу, которая для всех была кирпичом, и видел, как асфальт вокруг неё темнеет, впитывая. Корни у основания корпуса дрогнули и потянулись к луже, как тянутся к воде.
Лера выдохнула сквозь зубы.
— Они его недооценили, — сказала она. — Пришли, как приходят к мелкой сошке. А он под этим зданием с семьдесят восьмого. Сорок лет страха перед сессией. Сорок выпусков.
— И?
— И сейчас сёстрам будет больно. Очень. Будет ответка.
Вторая игла, та, что у фундамента, задрожала. Иней вокруг неё пошёл трещинами.
— Крот.
Голос Стаса вернулся к нему не целиком, но хотя бы отдельными словами.
— Крот. Лера. Я вас очень прошу. Как человек… кхе-кхе… который вчера ещё был нормальным. Объясните мне, что происходит. Только один раз, по-человечески, без «пошли, потом расскажу».
Мы с Лерой переглянулись.
— Паранормальщина, — сказал я.
— Паранормальщина, нахрен, — одновременно со мной произнесла Лера, и это было так на неё непохоже, что я даже обернулся.
— Она реальна. Не проектор, не аниматроника и не то, чем твой батя, возможно, занимается по вечерам. Она есть, была и будет, а видим её только мы с Лерой. Ну, теперь и ты тоже.
— Поздравляю с прозрением, — сказала Лера. — Возврата нет, чек не выдаётся.
Стас переводил взгляд с неё на меня, с меня на здание, с здания на кирпичи, которые не были кирпичами. Открыл рот. Закрыл.
— Это как… как очки. Которые надел, а снять нельзя?
— Примерно.
— И все эти чуваки, — он кивнул на первокурсниц в лужах, на очкарика, которого запихивали в скорую, на парня с конспектом, — они тоже?
— Нет. Они просто не по той соли прошлись.
Стас думал. Долго, старательно, я почти слышал, как в голове у него проворачиваются шестерни, которые до этого лет двадцать не трогали.
  
Потом он кивнул. Медленно, как человек, который подписывает договор, не читая.
— Окей, — сказал он. — Окей. Я понял. То есть я не понял, но я… окей. Так даже проще. Значит, я не сумасшедший.