Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)

Потом внутри что-то тихо захрустело. А потом зашуршало.
Та-а-а-а-к… я надеюсь, оно не жрет мой телефон изнутри?
Я вытолкнул лоток мультитулом. Чёрной карты в нём не было. На её месте оказалась горка серого пепла, лёгкого, как сигаретный, и он уже сыпался в щель, туда, где у телефона были внутренности, которые я оплачивал в рассрочку девять месяцев.
— Ну класс, — сказал я. — Тариф «Один звонок». Без абонентской платы, без сети и без телефона.
  
— Ты ещё симку свою за щекой держишь, — заметила Лера.
— Это единственное, что у меня осталось от оператора.
Я кое-как вытряхнул пепел и сунул телефон в карман, к горячему листу. Остатки пепла в нём пересыпались с шорохом при каждом движении, как песок в детской игрушке.
Марк всё это время стоял и смотрел вверх. Я тоже поднял голову. Трещина от угла доползла до середины потолка и остановилась, из неё периодически сыпалась чёрная соль. Внизу Рябов писал «Х», девчонка на ряд ниже роняла ручку, Стас пил бесконечный кофе и, кажется, был единственным, кто кайфовал от происходящего.
Двадцать секунд.
Я их посчитал по дедовским часам, потому что они шли как обычно. На двадцать первой по всему зданию взвыла сирена.
Не пожарная пищалка, какие ставят в ларьках, а старая, советская. Включалась она, я подозреваю, последний раз на учениях в восьмидесятых. Она набирала тон медленно, откуда-то снизу, как большой мотор, и когда добралась до верха, зазвенели стёкла.
И реальность отпустило.
Я это скорее почувствовал, чем увидел. Крен, который сидел у меня в затылке с самого входа, выправился, как палуба, когда волна прошла. Ручка на ряду ниже стукнула о пол и осталась там, девчонка ругнулась и полезла под стол. Рябов моргнул, посмотрел на доску, где стояла одна большая «Х», и стёр её с недоумением человека, который не помнит, зачем это написал.
Стас допил кофе. Опустил стакан, посмотрел внутрь и поморщился.
— Ну вот, — сказал он с обидой. — Бесконечный кофе закончился. Прощай, стартап… А так всё хорошо начиналось.
— Всем без паники на выход! — Рябов уже стоял у двери и махал рукой. — Организованно! Телефоны, сумки, не толкаемся! Сирена не учебная!
Как он это определил, не знаю. Может, по соли на полу.
Народ загрохотал сиденьями. Вика и Настя обернулись, ища Леру взглядом, но поток уже нёс их к двери. Кто-то уронил рюкзак, кто-то заржал, кто-то снимал на телефон.
Я обернулся к Марку. Хотел спросить у Ильича, всё ли правильно я сказал.
Марк изменился.
Худи висело на нём, как на вешалке. Пять минут назад под ним угадывалось тело, обычное, студенческое, теперь ткань провалилась внутрь, на плечах выступили углы, и капюшон стал как будто на два размера больше.
Он выглядел тяжело больным. Так выглядят люди после долгой химии, когда кожа плотно обтягивает то, что осталось.
Достав из кармана мел, он подошёл к несущей стене слева от доски, той, что толще остальных, и начал чертить.
Быстро. Неистово, если бы у него были эмоции для этого слова. Круг, в круге треугольник, из вершин треугольника лучи, на лучах засечки, поверх всего ещё круг, смещённый.
Мел крошился и визжал. Марк не останавливался ни на секунду, даже не отступал посмотреть, что вышло.
— Денис. — Лера тронула меня за локоть. Блокнот она держала раскрытым. — Смотри.
Страница была той же. Задом наперёд, справа налево, уплывающие строки. Только теперь несколько букв стояли правильно. Три или четыре в одном слове, потом ещё одна, потом целый слог. Как файл, который восстанавливают по кусочкам, и ты уже видишь заголовок, но не текст.
— Восстанавливается?
— Пытается. — Она захлопнула блокнот и сунула в сумку, к спрятанному кулону. — Пока нечитаемо. Но оно возвращается. Значит, давление слабеет.
— Или Промтех решил, что твои записи ему пригодятся.
Она не стала спорить. Мы схватили Стаса под руки, он как раз пытался засунуть пустой стаканчик в карман куртки, и потащили к проходу.
— Э! Э, вы чего? — Он упёрся. — У меня сумка в гардеробе! Там ключи от тачки! И зарядка!
— Стас, у тебя тачку батя, скорее всего, уже отобрал.
— Не отобрал, он про неё забыл! Крот, я не пойду без ключей, вы понимаете, что такое тачка без ключей?
Народ обтекал нас, кто-то толкнул Стаса в спину, он всё равно стоял, как бетонная тумба.
Сирена выла. Соль под ногами хрустела, я чувствовал это через подошвы.
Я наклонился к его уху.
— Стас. Твой Клуб прислал пуш-уведомление. Штраф за опоздание на смену — ещё пятьдесят лет. Бегом.
Он побледнел так быстро, что я даже испугался, не сделал ли я ему хуже. Потом развернулся к двери сам, без нашей помощи, и полез по проходу с той скоростью, с какой люди бегут от контролёра в автобусе.
— Работает лучше сирены, — сказала Лера.
— Надо взять на вооружение.
Мы почти добрались до двери, когда здание вздрогнуло.
Пол ушёл вниз на сантиметр и вернулся, лампы под потолком качнулись на своих цепях, с трещины над доской сыпануло солью и штукатуркой вместе. Кто-то впереди заорал, толпа в дверях сжалась и забуксовала.
И снизу пошёл звук.
Из-под фундамента, из глубины, о которой я не хотел ничего знать. Низкий, тягучий, ниже сирены, на самой границе слышимого. Больше всего он походил на стон. Так стонет что-то очень большое, когда ворочается во сне, и ему мешает лежать какая-то мелочь. Например, девятиэтажный корпус на спине.
Вибрация прошла по перилам и по моим зубам.
Я обернулся. Не знаю, зачем, наверное, потому что оборачиваться на такое проще, чем не оборачиваться.
Марк дочерчивал последний круг. Мел у него кончился, он тёр стену уже рукой, и я вовремя отвёл взгляд…
Несущая стена рядом с ним треснула.
Просто разошлась вертикально, от пола до потолка, с сухим треском, с каким лопается лёд на реке. Внутри трещины не было кирпича и арматуры. Внутри была тушь. Та самая, глянцевая, густая, и она пошевелилась.
Оттуда выползло щупальце.
Чёрное, блестящее, толщиной с руку. По нему, когда оно вылезло на свет ламп, побежали формулы. Мелкие, белые, как меловая пыль, они текли по поверхности, складывались, рассыпались: дроби, скобки, знаки интегралов. Как та тварь, что вылезла из груди Стаса в клубе, только та кричала и била мебель, а эта двигалась тихо и точно.
Оно обвило Марка вокруг пояса. Он не дёрнулся, не вскрикнул, даже не перестал тереть стену пальцами. Просто обернул капюшон в сторону трещины, будто услышал, что его зовут по имени.
Щупальце втянуло его в проём.
Худи мелькнуло последним. Потом трещина сошлась с тем же сухим треском, и стена стала стеной. С меловым чертежом. Но уже без Марка.
Студенческий билет на первом ряду всё ещё висел в воздухе. Фотография на нём продолжала беззвучно кричать.
— Крот.
Голос Стаса я узнал не сразу. Из него ушло всё: вайб, чилл, батя. Осталось что-то тонкое и детское.
— Крот. Я это видел.
Он стоял в проходе, смотрел на стену, и лицо у него было того цвета, какой бывает у людей, которым только что показали, что у них внутри. Тряпку он сжимал в кулаке так, что побелели пальцы.
— Знаю, — сказал я.
— Это не проектор.
— Нет.
— И не синтетика.
— Тоже нет.
Он открыл рот, закрыл, посмотрел на меня, на Леру, снова на стену.
— А что тогда?
— Пошли, — сказала Лера и взяла его под локоть. — Расскажем на улице. Здесь нельзя стоять, Стас, здесь пол сейчас поедет.
Он дал себя увести. Не как утром на ступеньках, когда упирался и ныл, а как ведут человека из-под капельницы: ноги переступают сами, а голова ещё в палате.
Поток в дверях наконец пробило, мы вывалились в коридор вместе с толпой. Сирена здесь орала громче, отражаясь от зелёных дверей и мрамора. По лестнице текли люди, сотни, курсы перемешались, кто-то смеялся, кто-то говорил в телефон «да не знаю, учебная, наверно», и никто не смотрел на пол.
  
А по полу, вдоль стен, от каждого порога, шла белая корка с чёрными прожилками. Она хрустела под сотнями подошв, и белые следы тянулись вниз по мраморным ступеням, вниз, к холлу, к дубовым дверям, за которыми был холодный декабрьский день.