Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)
Намтару вдохнула.
Звука не было. Просто сигареты в пачке сделались серыми, потом бурыми, потом рассыпались в пепел, все двадцать, вместе с фильтрами и фольгой. Дым не появился. Вдох прошёл насквозь, минуя огонь.
По гостиной прокатился стон. Причем раздался он не в ушах, а в затылке, и стон этот был одновременно смертельно уставший и бесстыдно счастливый.
«Идеально…»
Каруми на софе слабо кивнула. Эрранти перестала хрустеть.
«Я чувствую… миллионы. Заводчане. Ноябрь, шесть утра, остановка жёлтая. Автобус не пришёл. Они стоят и курят, и каждый знает, что смена длинная, зима длинная, жизнь длинная, а хорошего в ней… — золотые нити дрогнули, — … вот эта сигарета. Нектар, сестра. Это чистейший нектар».
— Мальчик сказал, самое едкое, что есть на витрине, — Шамхат довольно потянулась. — Я ему передала твои слова. Чтобы курить хотелось не от желания расслабиться, а от безнадёжности. Он даже не переспросил. Только кивнул и достал с нижней полки.
«Он понимает. — Намтару сделала короткую паузу. — Жаль. Такие быстро гниют».
— Намтару.
«Ладно. Хвалю молча».
Экемми тем временем вскрыла свой пакетик и уже минуту сидела неподвижно, что для неё было подвигом.
В руках она держала кусок картона. Зелёный, вырезанный в форме ёлочки, на верёвочке. От него шибало клубникой так, что у Гоши на стремянке заслезились глаза, а один из теневых слуг Намтару предпочёл стать чуть прозрачнее.
— Сестра, — произнесла Экемми глухо, из мехового воротника. — Что это.
— Ароматизатор автомобильный, — сказала Шамхат. — Ты просила что-то эдакое, но чтобы с ароматом клубнички. Он дал вот это. Сказал, три недели точно провисит, потом менять.
Экемми поднесла картон к лицу. Отшатнулась. Снова поднесла.
— Это тотем, — сказала она с благоговением. — Тотем лесного божества варваров. Они вешают его в своих повозках, чтобы отгонять голод. Смотри, какой ядовитый дух. Ни одна тварь не приблизится. Это оберег, Шамхат. Он должен стоить, как город.
— Он стоит девяносто рублей.
— Не обесценивай веру. — Экемми бережно повесила ёлочку себе на воротник. — Пусть висит. Пусть отгоняет.
Запах пошёл гулять по гостиной, смешиваясь с сандалом, уксусом сухариков и пеплом «Явы». Получилось что-то среднее между ларьком у метро и жертвенником.
Шамхат вздохнула. Тихо, красиво, как вздыхают портреты, когда никто не смотрит.
Она давно поняла: некоторые сестрёнки изучать современный мир не желали, не хотели и не собирались. Экемми застряла где-то в восемнадцатом веке, и ей там было тепло, сытно и понятно. Всё, что появилось после, она считала скучным и подозрительным.
Может быть через пару сотен лет откроет для себя век девятнадцатый.
— Мальчик, — сказала Экемми, принюхиваясь к плечу. — У мальчика есть ещё такие тотемы?
— У мальчика есть ещё такие тотемы с запахом «морской бриз», «новая машина» и «ваниль».
— Что значит «новая машина»?
Шамхат на секунду замялась, не зная, как ответить сестренке.
— Это когда она ещё не пахнет тобой.
Экемми задумалась над этим надолго.
На софе шевельнулась Каруми.
Шевельнулась волнами, как желе, которое трогают ложкой. После массажа от Старшей сестра Алчности пребывала в состоянии, для которого в языке Вавилона не было слова, а в русском нашлось легко: «растеклась».
Браслеты, все три килограмма, соскальзывали с её рук по одному. Звяк. Пауза. Звяк. Рука висела вдоль софы, как лапша, и ловить их не собиралась.
— Каруми, — Шамхат подошла с блюдцем. — Эклер? Мерзкая сладость, скрывающая яд, как ты просила. Просроченный, уценка сорок процентов. Крем ещё помнит, что был кремом.
Каруми потянулась. Плечо провернулось с лёгкостью шарнира, глухо и без боли, и рука зависла где-то на полпути.
— Не, — выдохнула она. — Жевать. Долго. Положи рядом, я на него посмотрю.
Эклер лёг на подушку. Каруми на него посмотрела, и, кажется, ей стало легче.
— Кстати о тебе, — Шамхат села рядом, придерживая её сползающий локоть. — Тебе привет от одного водолаза. Медный шлем, вода из-под воротника чёрная. Пал на колено прямо у кассы, при мальчике. Я напомнила ему про долг. За Кронштадт и за девятьсот четвёртый.
— Тот самый? — прошептала Каруми. — С процентами?
— С процентами за все сотни лет.
Гостиная притихла, ожидая. Обычно от слова «проценты» у Каруми загорался рубин на шее и просыпалась хватка, которой боялись биржи трёх континентов.
Каруми смотрела в потолок.
— Знаете, — сказала она медленно. — А может, ну его?
Пауза.
— В смысле, ну его, этот долг. Простим Тому, Кто на Глубине, проценты. Пусть плавает. Ему и так… мокро.
Сухарик выпал из перчатки Эрранти и покатился под кресло. Экемми, зачем-то лизнувшая ёлочку, подавилась и закашлялась в воротник. Даже молчаливая Килили у окна обернулась, и вуаль качнулась так, будто под ней подняли бровь.
— И мальчику, — продолжала Каруми, глядя в лепнину. — Мальчику-кассиру. Чаевых отправим. Он же старался. Хорошенький такой, наверное. Шамхат, он хорошенький?
— Он мой, — быстро сказала Шамхат. — Но да.
— Вот. Отправим ему… сколько там. Тысяч. Я не знаю сколько. Много. Пусть купит себе матрас.
— Он уже купил себе матрац, — Шамхат растерянно глядела на Каруми.
— Ну пусть купит второй, — миролюбиво произнесла сестра Алчности.
— Илтани, — тихо позвала Эрранти. — Ты её убила своим массажем и сделала зомби? Я не поверю, чтобы Каруми такое говорила по своей воле.
— Я же объясняла. — Илтани не оторвалась от бумаг, которые изучала за письменным столом в другом конце гостиной. — Массаж высвобождает токсины. В её случае это жадность. Через пару дней накопится обратно, а пока не давайте ей подписывать ничего важного.
— Дайте ей чек, — мстительно предложила Экемми. — Посмотрим, что будет.
Шамхат достала из-за пазухи чек. Серая термобумага, но с тиснением, золотым и живым, оно чуть переливалось, когда чек поворачивали к свету. Внизу красовалась строчка мелким шрифтом: «Спасибо за покупку! Ждём вас снова».
Каруми взяла бумажку двумя пальцами. Пальцы дрожали, как у студента после сопромата.
— Так, — она сфокусировалась. — Маржа. Считаем маржу. Сухарики восемьдесят грамм, отпускная цена… Эклер уценённый, шесть штук… Умножить на… Один ноль. Два ноля. Три…
Бумажка дрогнула.
— Три нуля, — повторила Каруми. — Тут три нуля. Или четыре. Илтани, тут четыре нуля?
— Там сколько надо, столько и нулей.
— Я не понимаю, что они значат. — В голосе Каруми пробилась тоненькая, детская нота. — Илтани. Ты сломала мне чувство выгоды. Я смотрю на золотое тиснение и хочу только приложить его к пояснице. Тёплое, наверное…
Она тихонько заскулила, и чек выскользнул из пальцев на ковёр.
— Гоша, принеси, — приказала Илтани.
Гоша поднял, отнёс, вручил и отошёл на приличное расстояние. Приличным в этом доме считалось такое, с которого можно успеть добежать до дефибриллятора.
Илтани развернула чек.
Между ее каблуками и паркетом как всегда было ровно два миллиметра. Паркет под ними чуть просел, но виду не подал.
Читала она долго. Куда дольше, чем требовала бумажка длиной в ладонь.
— НДС, — произнесла она наконец. — Он вписал сюда НДС.
— Двадцать процентов, — подтвердила Шамхат. — Я спросила, что это. Он ответил: «Налог на добавленную стоимость, мадам, я тут ничего не решаю». С таким лицом, будто это я ему должна.
— И пакет. — Илтани постучала ногтем. — Он взял с тебя деньги за пластиковый пакет. Семь рублей. Отдельной строкой.
— Семь рублей за каждый пакет.
— Какой наглец, — сказала Илтани с редким для неё удовольствием.
Она перевернула чек, туда, где обычно печатают условия возврата, часы работы и напоминание, что проверка чека возможна по QR-коду.
Ничего этого там не было.
Гоша, стоявший в шести шагах, видел только серую бумагу. Ровную, пустую, чуть глянцевую. Но Илтани смотрела на неё так, будто там шёл текст, и текст этот ей не нравился.