Петля и камень в зеленой траве. Евангелие от палача

– Мангустик, дорогой, пойми меня правильно, я не дурака валяю! Я объясняю тебе то, чего ты – иностранный господинчик – понять не можешь! Мы жили во времена, когда зеркала были очень дефицитны, они до сих пор дороги, а рож, по которым разрешалось хряснуть в любое время, хоть отбавляй! Держава предписала самоутверждаться, разбивая не зеркала, а чужие морды и чужие судьбы. И если есть на мне какая-то вина, то состоит она в том, что я тоже хотел выжить. Мое отождествление – не с приказом мучить подследственного, а с надеждой подследственного выжить…
– И вам удалось выжить, – хмыкнул Мангуст. – С большим запасом.
Помолчал и добавил с болью и ненавистью:
– Вы говорите ужасные вещи!
– Да ничего в них ужасного нет! – крикнул я. – Правду я говорю! Ты почему-то к державе иск не предъявляешь, а с вопросами лезешь ко мне! Преступником хочешь меня выставить! Это через тридцать-то лет! Все сроки давности истекли – ничего не выйдет у тебя.
– По вашим преступлениям срок давности не течет, – хладнокровно заметил он.
– Течет! Еще как течет! Быстрее, чем за карманную кражу! Ты думаешь, почему мировая юстиция признает сроки давности? Вина, что ли, стареет, или наказания ждать надоедает, или боль потерпевших смягчается? Не-ет, друг ситный! Высокая мудрость закона: в течение долгих лет сроков давности меняются оценки поведения. Нельзя сегодняшними критериями мерить наши поступки тридцать лет назад…
– Какими же сегодня критериями прикажете мерить убийство Элиэйзера Нанноса? – любезно поинтересовался Мангуст.
– А никакими! Не надо мерить! Надо забыть!.. И почему именно Нанноса? Больше спросить, что ли, не о ком? И пожирнее Нанноса гуси оказались на цугундере!
– История за всех спросит, – уверенно сообщил Мангуст. – Люди спросят.
– Да бросьте вы чепуху нести! – махнул я рукой. – Какая история? Какие люди? Человечество слабоумно и нелюбопытно. А история – это ликующий лживый рапорт победителей. Потому что у побежденных – нет истории…
– Куда же делись побежденные?
– Растворились. Исчезли. В перегной ушли. Их река времени унесла. А уцелевшие участники этой пирровой победы придумали им историю – цепь нелогичных, кое-как связанных мифов. А уж сроки давности поглотили все несуразицы, издержки и ошибки.
– Хочу вам напомнить, – осклабился радостно Мангуст, – что на ваших коллег из гитлеровского рейха сроки давности не распространяются.
– И правильно! – воздел я указующий перст, и перед моими глазами мелькнуло испуганное, непонимающее, несчастное лицо обвиняемого Штайнера, мастера-газовщика из душегубки в Заксенхаузене. – Потому что их «подвиги» стали историей. Историей злодеяний. Оттого, что они, дураки, дали себя победить. Они проиграли!
– А вы победили?
– Мы? Мы все, каждый в отдельности, проиграли. А Контора, в которой мы служили, выиграла. И счет истории снова стал ноль-ноль. Дескать, Контора всегда была прекрасна и благородна, а мы, отдельные пробравшиеся в нее прохвосты, пытались осквернить и маленько подпортить ее возвышенную миссию.
– Почему же из вас, отдельных пробравшихся прохвостов, Контора не сделала маленькую, отдельную от нее историйку злодеяний?
– Потому что мы, отдельные пробравшиеся прохвосты, в переводе на статистический язык совокупно и были весь личный состав карающего меча державы. И победившая Контора разрешила не вспоминать о нас, побежденных, поодиночке. И приказала всем гражданам: забудем прошлое, останемся друзьями…
– И все забыли, – кивнул Мангуст.
– Конечно забыли. И я все забыл. Мне не нужна история. Меня никогда не жрали глисты тщеславия. Да, я проиграл. Но и ты мне не спрос, потому что ты не победитель. Проиграли все. И Лютостанский, и Элиэйзер Наннос, и я. Только Контора выиграла. Она и запишет в историю все, что ей нужно.
– Ошибаетесь, дорогой полковник. Помимо истории, которую пишет ваша Контора, есть еще одна история, которая живет свободной человеческой памятью. И для нее вы будете отвечать на все интересующие меня вопросы.
– Интересно, почему это ты решил, что я буду отвечать?
 
Мангуст долго змеино улыбался, потом душевно сказал:
– Потому что я склонен поверить, что вы не садист и мучили людей и убивали их не из внутренней потребности. А для того, чтобы выжить. Вы мне доказывали сейчас, что это и есть истинная причина вашего отождествления с приказами Конторы. Теперь, как человек умный и глубоко безнравственный, вы будете так же старательно выполнять мои приказы. Поскольку это единственная ваша надежда выжить… – Резко наклонился ко мне через стол и спросил: – Вы это понимаете? Или…
Он замолчал, не договорил, что там будет «или…». Мы ремесленники из одного цеха, нам подробности рассусоливать нет нужды. У меня ведь тоже есть свое «или», и стоит оно сейчас в мраморном вестибюле, в черном адмиральском мундире, и называется мое «или» – Ковшук. А как выглядит его «или», в каком обличье может оно явиться ко мне?
И вдруг жаром пальнул во мне испуг – а где же Истопник? Куда делся Истопник? Почему неотступно кружился надо мной, как ворон, и вдруг пропал? Может, Истопник – это и есть Мангустово «или»? А может, Мангуст и Истопник – одно и то же, две ипостаси непроходящего кошмара? Мангуст ведь – вот он, рукой можно потрогать. Где же Истопник?
Я быстро оглянулся назад, в составном зеркале подпрыгнул Мангуст, на миг слились в нем разъятые части тулова, и показалось, что он парит в медленном прыжке на меня, но не успел я отшатнуться, как он снова развалился на отдельно живущие в зеркале куски.
– Официант! Водки! – закричал я, и рында возник с бутылкой так быстро, будто был он не случайным прохожим на пустынной улице, где меня собираются убить, а нанятым Истопником подхватником.
Фужер с водкой был огромен и живителен, как кислородная подушка. Остановившееся сердце встрепенулось, и дыхание открылось, жидкий мой наркоз пригасил ужас, вдохнул надежду; и хотел я сказать Мангусту, что не в Элиэйзере Нанносе дело, разве с него такой разговор начинать следует, как увидел вдруг, что шагает между столиками по пустоватому ресторанному залу Абакумов…
…Виктор Семенович, незабвенный министр наш.
…высокий, молодой, краснорожий, как всегда – немного выпивши, в гимнастерке распояской, погоны звездами сияют. Улыбается хитровато, пальцем грозит:
– Ну, докладывай, Хваткин, про подвиги свои, хвались успехами!
– Вас же расстреляли, Виктор Семеныч, давным-давно… И могилы вашей нет…
– Ну и что? А у тестя твоего, у еврея этого, фамилии не помню, – у него разве могила есть? В землю уходим, облаком-пеплом улетаем – а всё мы здесь…
– Этого не может быть! Время тогдашнее утекло…
– Обманулись мы, Пашка: время-то, оказывается, кольцевая река. За окоём утекла, обернулась и к нам снова пришла… Ответ держи передо мной, Пашуня…
– За что, товарищ генерал-полковник?
– За то, что я тебя, ничтожного, безвестного, сопливого, на груди пригрел, взрастил, червя этакого, в жизнь вывел, а ты меня в конце концов погубил…
– Это не я! Это Минька Рюмин!
– Не ври, змееныш! Минька Рюмин был просто осел и жополиз. Это ведь ты придумал дело врачей-убийц?
– Я…
Вот и он, всемогущий когда-то министр, давно расстрелянный, а теперь воротившийся на карусели времени, с меня взыскивает. Виктор Семеныч, да что с вами со всеми? Неужто действительно у всех память напрочь отшибло? Да напрягитесь вы, припомните, что было…
Был Великий Пахан.
– Мы, Божьей милостию, Иосиф Единственный, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский.
Царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсонеса Таврического, царь Грузинский.
Великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский.
Князь Карельский, Тверской, Югорский и Пермский.