"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Я: Такое впечатление, что вы собираетесь разрезать меня пополам, а затем столкнуть половины друг с другом. Похоже на шизофрению.
Монахиня: Именно так. Когда мы с вами закончим, вас не будет покидать смертельный ужас, что из недр эго появится хотя бы одна мысль, потому что единственная мысль оттуда способна отправить вас до конца жизни в сумасшедший дом. Этот путь только для окончательно отчаявшихся — духовно изголодавшихся фанатиков, смертников-бомбистов собственного внутреннего мира. Не передумали, пока учитель не открыл вам мантру?
  
Я: Нет.
  
Глава 10
 
В самолете на обратном пути в Бангкок, когда в голове, словно треснувший колокольчик, бренчала мантра Тиецина, я задал себе вопрос: почему я стал негодяем? Потому что моя любимая жена убедила меня, что моему сыну, которого я любил еще сильнее, чем ее, необходимо дорогостоящее образование, чтобы он не стал, как его отец, коррумпированным полицейским. Но стоило мне принести благородную жертву — расстаться со своей целостностью, — и я почувствовал себя так, будто тону в нечистотах. Я винил разрушающий мир капитализм: чтобы выжить, требовалось превратиться в полное дерьмо, но жена и дети возненавидят тебя за то, что стал дерьмом и не сумел оградить их от себя самого. Наверное, единственное решение — родиться богатым, хотя и в этом случае найдется способ прижать тебя с налогами. Но почему тибетский буддизм? Почему Тиецин? У меня не находилось ответа, разве вот такой неубедительный: старая добрая Тхеравада [113] хороша для выращивающих рис фермеров, а для копов с нервами на пределе требуется снадобье посильнее. Зато теперь я уже не мог пожаловаться на действенность лекарства.
Во время регистрации я попросил посадить меня в кресло у иллюминатора с левой стороны. Не мог устоять — хотел посмотреть на горы. Горы, горы… Совершенная завершенность, впечатляющая непохожесть каждой занимающей среди других только ей одной присущее место. Несомненно, их возвели боги — человеческое существо не способно достичь такой гармонии в хаосе. Здесь они главенствовали над всем, и, возможно, это их вид подтолкнул меня решиться на безумие.
Ничего нет хуже обезьяньего ума, с которым я родился. О встрече с полковником Викорном я не думал. У меня появился новый учитель. Но Викорн, конечно, серьезная проблема. Ты, фаранг, полагаю, посоветовал бы начать все круто с чистого листа и послать куда подальше продажного гангстера-копа, то есть моего босса? Что ж, не знаю, как на Западе, но на Востоке все не так просто. Хотя бы потому, что меня связывало с ним гатданью — нечто вроде кровного долга. Каждый таец обязан кому-то, кто спас ему жизнь. А Викорн спас жизнь мне и моему задушевному другу Пичаю (перед тем как тот погиб и возродился в образе моего сына). Пичай, когда мы были еще подростками, убил наркоторговца, а Викорн дал нам с ним работу. В Таиланде забвение долга — наихудший грех, совершив который человек попадает в самый страшный ад. И еще: если я предам полковника, то буду непременно убит. Что тогда станет с моими дорогими женой и сыном?
Три с половиной часа — весь полет до Бангкока — я изводил себя подобными мыслями и наконец решил выбрать средний путь. Я буду убеждать Викорна бросить торговлю героином, после того как очередная поставка товара позволит ему расправиться с генералом Зинной.
Как только я принял решение, все вокруг снова стало радужным. Я знал, что сумею убедить старика. В конце концов, он вступил в такой период жизни, когда каждый здравомыслящий человек заботится о том, какая будет его следующая инкарнация.
Из самолета я вышел с легким сердцем.
— Что тебе кажется неправильным в поставке героина? — спросил сидящий за огромным старинным столом Викорн. — Почему все должно доставаться фармацевтической промышленности? Доктора хотят запретить веселящие наркотики и в то же время превратить любой человеческий опыт в излечимую болезнь. Будут лекарства, чтобы спать, чтобы просыпаться, лекарства, чтобы писать и для эрекции. Для них тело — бездонная нефтяная скважина недугов, которую можно нещадно эксплуатировать. Это величайшее в истории мошенничество. Существуют безобидные наркотики: например гашиш или опиум, — но, к несчастью, их очень уж легко производить. Что происходит дальше? Их ставят вне закона и находят замену, для производства которой необходима лаборатория. Берется патент, и вашей корпорации обеспечено сто лет безбедной жизни. А тем временем люди умирают от законно прописанных наркотиков или страдают хуже прежнего. Слышал о виоксе? Слышал о талидомиде? От этого замечательного продукта происходят впечатляющие мутации. Дети рождаются с растущими из глаз пальцами или с лицом на макушке. А что скажешь о сероксате и прозаке? Они доводят людей до мании убийства. Ежегодно от прописанных лекарств в США умирают более ста тысяч человек. Это больше, чем наркотики убивают за десятилетие. Кстати, самый главный убийца среди наркотиков — спиртное. Пивовары и хозяева ликеро-водочных заводов не любят нас, потому что мы предлагаем товар более высокого качества, он прямой конкурент их продукции.
Викорн встал и начал прохаживаться по кабинету.
— Конечно, несчастья случаются. Но каждый разумный человек, прежде чем первый раз уколоться, должен соблюдать элементарные правила. Вот почему я не одобряю продажу наркотиков детям — они склонны к риску. Но что поделаешь, от детей никуда не деться. Что такое ксанакс, [114] который официально продают во всех аптеках? Заменитель героина. А прозак? Дорогой заменитель марихуаны с той лишь разницей, что он не повышает настроение, а дурит голову. Я занимаюсь тем, что предлагаю знающим покупателям оригинал. То же самое с французским сыром. Камамбер lait cru [115] из-за бюрократического идиотизма в Европе запрещен, и любителям приходится покупать его из-под прилавка.
Викорн не был разъярен. Даже не разозлился. Говорил без пренебрежения. Помоги мне Будда, он радостно оживился. Старый сукин сын был настолько доволен сделкой с Тиецином, что я мог бы плюнуть ему на стол, и он бы меня простил. Мы находились в его кабинете с простым дощатым полом и антикоррупционным плакатом над столом. Полковник необыкновенно терпеливо выслушал меня, пока я уговаривал его бросить заниматься героином после первой поставки. А затем встал и похлопал по плечу.
— Возьми выходной. Возьми неделю отпуска.
Я одновременно покраснел и закашлялся: великая надежда на спасение оказалась пшиком, состоянием ума, которого можно достичь только в Гималаях. Сила этого обычного, знакомого, неизбежно испорченного, непросветленного места, где все для меня началось, затмила Тиецина с его магией. Я оказался придурком, полным болваном, чувствительным только к движениям разума, намекающим на трансцендентное.
— Хорошо, — прохрипел я, уныло признавая поражение. — Возьму неделю, может быть, даже больше.
«Может быть, даже больше» Викорну не понравилось.
— Договорились, — кивнул он. — Отдыхай, но если не очень затруднит, когда уладишь дела с Буддой, сходи повидай контрабандистку, эту австралийку, которую сдал нам твой тибетский приятель. Постарайся выяснить, как ему это удалось. Не могу поверить, что его разведка лучше нашей и у него больше, чем у нас, информации о нашем любимейшем генерале Зинне.
В моей голове сохранилась картина: жалкое зрелище, которое я собой представлял, когда выходил из кабинета полковника, — сгорбленный, голова безвольно опущена. Хотя, наверное, мой вид не был настолько плох.
  
На уличной жаре все показалось мне нормальным, кроме меня самого. Семейные прилавки с едой, шатающиеся по Седьмой сой шлюхи, поддельные товары известных фирм на Сукумвит, циничные выражения на лицах полицейских, грязный воздух, автомобильные пробки… Почему я внезапно перестал всему этому соответствовать?