"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Я так и не побежал в авиакассы. И не заказал билет по телефону. Когда устали глаза и стало трудно не отвлекаться, решил пройтись по городу. Сориентировался по карте и, изрядно поплутав, оказался в переулке неподалеку от базара Асан у храма, посвященного богу зубной боли Вайшья Дев. Рядом стояли с полдюжины человек с раздувшимися щеками и жалобными лицами. Им не давали покоя зубы, и они пришли сюда проделать известный трюк: вбить монету достоинством в рупию в деревянное святилище. Для этого пользовались привязанным тут же на веревке старинным молотком — бах, читаете свою любимую мантру, и страданий как не бывало! Мне даже захотелось, чтобы появилась легкая зубная боль — тогда бы проверил, как действует волшебство. Я подумал: может, старина Вайшья силен и в превентивной медицине, и выудил из кармана рупию. «О, Вайшья, пусть у меня больше никогда не будет зубной боли».
  
Речь в данном случае не о суеверии. Это часть здешнего мира — тахтагата, [110] подобно зубной боли.
Я побродил по Тамелю, спустился к реке Вишнумати, перешел металлический мост и оказался у Индуистского храма, затем одолел трудный путь к подножию Обезьяньего храма. Даже лестница не остудила мой разгоряченный мозг. На вершине я нетерпеливо заплатил непомерно высокую туристическую плату, вращая колеса, почти обежал вокруг ступы и стал смотреть на долину, думая, нет, беззвучно вопя про себя: «Горы, о горы». Затем: «Тиецин, ох, Тиецин, я хочу на Дальний Берег».
Этот старый тибетский колдун надавил на мою большую красную тревожную кнопку. Я был как в лихорадке.
Почему я не удивился, когда буддийский монах в темно-фиолетовом одеянии с голым правым плечом вручил мне листовку, извещающую, что в этот самый вечер на верхнем этаже чайной у большой ступы Боднатх состоится семинар? Он ушел, прежде чем я успел спросить, знает ли он Тиецина. Мне казалось, что каждый тибетец в городе лично с ним знаком.
«Послушай, — прошептал я безупречно красивому черному каменному Будде, стоящему за маленьким мавзолеем рядом с магазином „Кодак“ (до того как ступил на дорожку к „Кафе де Ступа“, я не думал о еде, просто с высоты открывался божественный вид), — я должен стать мафиозо, презренным перевозчиком наркотиков, самым жалким из всех жалких типов, бесповоротно пойманных в ловушку кармы, откуда нет выхода, и, следовательно, не отвечаю за это, даже если сам во всем виноват. Не знаю, способен ли я выдержать слишком много свежего воздуха».
«Хватит засерать мне мозги, — последовал краткий ответ черного Будды. — Я не дам и разбитой чаши для подаяний за то, как ты это сделаешь, — отправляйся на Дальний Берег. И учти: времени осталось немного».
Вечером на дорогу из Тамеля к ступе Боднатх я оставил полчаса — вполне достаточно, но на углу Тридеви Марг возникла пробка (уверен, весь шум создавали нетерпеливые индусы; буддисты не сигналят в заторах с такой силой), и когда водитель привез меня на место, семинар должен был уже завершаться. На двери не было никакого объявления, и сама дверь оказалась закрыта. Может, слушатели успели разойтись?
Я тихонько постучал. Мне открыла буддийская монахиня и посмотрела с подозрением. Но за ее спиной послышался шепот — кто-то говорил по-тибетски, — и ее отношение ко мне изменилось. С неожиданно широкой улыбкой вселенской любви она впустила меня внутрь, кивнула на стул в глубине и, когда я сел, снова заперла дверь. Тиецин, прихрамывая, расхаживал по комнате и, что-то рассказывая, эффектно жестикулировал обрубком кисти.
— На повестке дня стоит не автономия Тибета, а душа мира. Мир решил, что ему не нужна душа, и у него отказало сердце. Другое дело, если бы в Тибете имелось много нефти. Если бы мы жили в зоне интересов Запада, все бы сложилось по-другому. Но нефти нет, и все сложилось так, как сложилось. — Тиецин помолчал. — В 2076 году по нашему календарю начался давно предсказанный процесс: большинство человечества — я говорю о девяноста процентах людей — будет вовлечено в обитель материализма и, как следствие, погибнет. Путь, ведущий к окончательному разрушению, кажется приятным, но когда мы попадаем в западню, быстро наступает старость. Даже с самой оптимистичной точки зрения перед нами три тысячи лет прозябания в ничтожестве до того, как явится Майтрея. [111] Вам это о чем-то говорит? Я считаю, да — иначе бы вы сюда не пришли.
Тиецин обвел глазами слушателей и как будто не заметил меня. Все места были заняты, но тут до меня дошло, что стул, на котором сижу я, сохранили специально для меня, потому что многие стояли, прислонившись к стене. Помещение было набито битком, и от этого в воздухе ощущалось присутствие энергии, даже страсти. Окинув взглядом присутствующих, я понял, что половина из них — буддийские монахи и монахини в одеяниях. Но большинство были белыми, принявшими здесь сан, — подростками, коротающими год между школой и колледжем и пойманными (кем — Тиецином?). Остальные были просто любопытствующими вроде меня — людьми из самых разных стран и этнических групп, — но старше и серьезнее тех, что приходили на дневную лекцию. Так мне показалось. А еще у меня появилось ощущение, что их, как и меня, тщательно подбирали. И все были загипнотизированы изувеченным великаном, который, прихрамывая, вышагивал перед нами в расстегнутой куртке, то засунув руки в карманы, то жестикулируя, чтобы подчеркнуть сказанное. И оттого, что он постоянно находился в центре внимания, его слова приобретали удивительную проникающую силу.
Кто-то кашлянул в тишине, и я понял, что наступило время вопросов. Стоящий неподалеку от меня у стены чернокожий поднял руку. Тиецин кивнул. Когда черный заговорил, я понял, что у него выговор образованного жителя Нью-Йорка и его сильно заинтересовало все, что сказал лектор.
— Я бы хотел задать непозволительный вопрос, — улыбнулся он.
— Таких не существует. — Улыбка черного до мельчайших деталей отразилась на лице Тиецина.
— Хорошо. Назовем его неполиткорректным. Все, о чем вы говорили, не совсем буддизм. От многих можно слышать подобные вещи. Например, о США, но, как правило, не от белых — от черных, индейцев, азиатов, буддистов, индусов, мусульман. То есть у людей, которые чувствуют это сердцем, нет гена белого человека. Как вы считаете, с белыми людьми что-то в корне не так?
Послышались смешки, в основном со стороны белых монахов и монахинь.
— Нет, — ответил Тиецин с неожиданной силой. — Что-то не так с остальными, кто не решается их остановить. У белых, главным образом англосаксов, особая миссия. Без их технологии жизнь людей на Земле сейчас бы стала невозможной. Но за свою гениальность они платят высокую цену. Ту цену, о которой вы только что сказали. Сердечная чакра съеживается и начинает исчезать. Теряется не только ощущение трансцендентного — одно упоминание о нем вызывает ярость и враждебность. Правящие миром боятся духа, как больной бешенством — воды. Остальным следовало бы им помочь. Но вместо этого мы тонем в материализме и потребительстве. Мы все заразились бешенством. Так что не надо винить белых. Вините своих черных, желтых и краснокожих братьев и сестер за то, что они не стоят на защите сердечной чакры. Хотя бы потому, что нас больше, чем белых, — по крайней мере восемь к одному.
Чернокожий глубокомысленно кивнул, посмотрел на Тиецина и снова улыбнулся.
Последовала еще пара вопросов. Монахиня-американка спросила что-то о Дигхе-никае [112] — хотела продемонстрировать свои познания в буддизме. Ученость ответа Тиецина была под стать вопросу.
  
На этом семинар завершился. Тибетская монахиня отперла дверь, и все, включая лектора, покинули комнату. Тиецин воспользовался другой дверью со своей стороны помещения. Я минут десять оставался один и разглядывал в окно эффектно освещенную ступу с нарисованными на шпиле большими глазами. Наконец дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и, хромая, вошел Тиецин. Увидев меня, он словно удивился.