"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Проснувшись, я не сразу понял, где нахожусь. Несмотря на то что я сказал агенту ФБР, сам я почти никогда не засыпаю во время массажа. Почему Кимберли отдернула занавеску? Почему стоит рядом со мной на коленях и гладит по щеке?
— Ты стал кричать, дорогой. Распугал весь персонал. — Она была олицетворением сострадания. — Ты страстный человек, Сончай. Невооруженным глазом заметно: какой-то своей частью ты до сих пор ее любишь, какой бы дурной она ни была.
  
Когда, одевшись, мы расплатились и, испытывая неловкость, стояли на узкой улочке, я наконец решился.
— Кимберли, я могу попросить об одолжении? Догадываешься о каком?
— Конечно. Тебе надо еще раз посмотреть видео. И ты хочешь, чтобы я сидела рядом и держала тебя за руку.
Я тронул ее за плечо.
— Спасибо, Кимберли.
  
24
 
Это видео и снявшийся в нем Станислав Ковловский тяжким грузом давили на меня, пока я возвращался домой. Сознавать, что мне снова предстоит пройти тяжелое испытание, — все равно что готовиться ко второму прыжку с парашютом. Сам я не прыгал ни разу, но слышал рассказы других: первый прыжок — это еще сносно, потому что не знаешь, что предстоит. Но против второго что-то восстает в глубине сознания: почему я должен заставлять себя преодолевать смертельный страх? Откажись я от расследования убийства Дамронг, Викорн и глазом не моргнет. Даже будет рад.
Я задавал себе этот вопрос, когда входил в дом, целовал Чанью, хлопал ладонью зародыша Пичая, ел то, что жена с любовью и преданностью в глазах поставила передо мной. Она перехватила мой взгляд и с трудом проглотила застрявший в горле ком.
«О Будда, — подумал я, — она читает в моем сердце».
Помогла интуиция любовника — я обнял ее и поцеловал. Жена почувствовала угрозу, потому что я ходил на массаж со своей белой подругой. Чанья не испугалась бы тайской девушки, но Кимберли ей внушала благоговейный страх: в глазах американки она видела западную часть моего сознания. Как бы сильно жена меня ни любила, она никогда не забывала, что я человек смешанной расы и, несомненно, обладаю скрытыми наклонностями и предпочтениями фарангов.
Даже смешно, насколько проницательным может быть ее сердце и в то же время так сильно заблуждаться. Да, большую часть времени я думал о другой женщине, но этой женщиной была не агент ФБР. Мои клятвы — я их дал со смехом и слезами на глазах, заявив, что, если у меня хоть раз появилась мысль переспать с Кимберли, готов возродиться в следующей жизни голодным привидением, — настолько убедили и устыдили Чанью, что она пообещала приготовить мое любимое блюдо: варенную на пару рыбу под лимонным соусом.
Мы занялись любовью, устроившись как можно удобнее в ее положении. Чанья нуждалась в покое и утешении и всеми силами старалась мне угодить. Пользовалась штучками, которым научилась, работая в барах, и мы раз-другой улыбнулись. Я дал понять, как сильно ее люблю, и нисколько не лицемерил, только постоянно чувствовал муку в душе. Но Чанья приняла неуловимый сигнал и, основываясь на своем энциклопедическом знании мужчин, проанализировала всю поступающую информацию — изменения в прикосновениях, другие интонации голоса — и получила единственно правильный ответ: «Это она, да?»
Я хотел ее обнять, но Чанья отвернулась.
— Мне надо еще раз посмотреть видео, дорогая. Для меня это очень мучительно. Кимберли обещала при этом присутствовать.
— Почему не я?
Долгое молчание, наполненное мукой отчуждения.
— Из-за того, что ты можешь увидеть.
— Ты считаешь, я не выдержу, если буду смотреть эту запись?
— Конечно, выдержишь. Но мне невыносима мысль, что ты будешь смотреть на меня, когда я буду смотреть запись.
Никто из нас не хотел спорить. Присущая Чанье безмятежность помогала ей не волноваться из-за таких пустяков, как какое-то видео, изображающее убийство. Я смотрел, как ею овладевает божественный сон, дар непорочных.
А я, полный восторга, страха и предчувствий, воспользовался минутой, чтобы погладить зародыша Пичая. Медитация випашьяна действует на всех по-разному. Я не считаю себя мастером, но могу проникнуть в ту часть сознания, где хранится память о пребывании в утробе. И часто занимался этим с тех пор, как узнал, что скоро стану отцом. Легко представлял себе страх рождения, который мы испытываем в краткий период своей защищенности: первый мучительный вдох кислорода, словно внутрь пролилась кислота, воздух обжигает кожу, и ты висишь вниз головой, будто летучая мышь, и кто-то в белом халате лупит тебя по заднице. Сразу представляется возможность прочувствовать, что такое полицейское государство: ты считаешь, что достаточно насмотрелся всего на белом свете и тебе не подходит материальная реальность, — ты хочешь вернуться обратно, но тебя накрывают кислородной маской: нет, приятель, право выбора не за тобой; ты явился сюда, чтобы из тебя сделали человека. Кто за тебя понесет ношу?
Но Пичай был вполне счастлив в своем тесном пространстве. Ультразвук показывал, что он, проявляя похвальную веру в будущее, бил ножками и шлепал ручками. Хотя это радовало, случались моменты, когда я начинал побаиваться, не вышел бы из него тупоголовый спортсмен. И нехотя решил, когда найдется время, сходить к моорду, о котором говорил Лек.
— Хочешь болеутоляющее? — спросила Кимберли, когда я устроился на диване в ее номере в гостинице «Гранд Британия». — Кокса у меня нет, но, думаю, если бы требовалось, ты бы сам захватил. Могу предложить виски. В мини-баре есть маленькие бутылочки.
Американка взяла из бара две крохотные бутылочки: одну мне, другую для себя. Мы открутили пробки и чокнулись.
— За удачу, — предложила агент ФБР.
Я вынул диск из кармана пиджака и подал ей.
Сначала я решил, что мне удалось сломить внутреннее сопротивление и ко мне вернулась прежняя беспристрастность. Надеялся, что способен наблюдать за долгими любовными ласками других, оставаясь холодным и оценивая действо профессиональным взглядом.
Должен признать, Дамронг пустила в ход все, что можно. В ее исполнении минет превратился в форму искусства, совершенную, полную изящества, романтизма, юмора, драматизма, напряжения и внимания к зрелищной стороне акта, что свидетельствовало о том, что она истинный художник, чародейка, достигшая вершин своего ремесла. Мужчина в маске тоже оказался не любителем. Он понимал, что предназначен оттенять истинную героиню этого необыкновенного сюжета, и не позволял своему эго портить сценарий. Стоя на коленях во время сцен оральных ласк он выглядел особенно угодливо. Современная камера позволяла наблюдать, как резво двигается его язык и какое мучительное наслаждение это доставляет женщине. Кимберли на мгновение остановила воспроизведение, когда Дамронг, опустив веки, слегка касалась кончиком языка верхней губы, и философски заметила:
— Я долго размышляла и увидела в ней что-то… от Мадонны. От природы простое лицо, ничего особенного в нем нет, но это лишь подчеркивает ее эротическую харизматичность. Ничего не скажешь, парадокс. Но вот как это действует. — Американка нажала на кнопку, и Дамронг снова ожила. — Взгляни, она на самом деле получает удовольствие. Она не играет. Она возбуждена.
Мне очень тяжело было это принять. Имею в виду, ее возбуждение. За десять минут до смерти Дамронг получала истинное наслаждение, и это плохо действовало на мои мозги. Она нисколько не боялась — наоборот, находилась в состоянии экстаза. Я попросил Кимберли выключить плеер, но та отказалась.
  
— Любовь горька, малыш, — проворчала она. — На этот раз тебе придется испить все сполна.
— Хотя бы дай мне еще выпить, — попросил я.
Американка нажала на «паузу» и принесла из минибара еще четыре бутылочки. Пока кадр стоял на месте, можно было окинуть взглядом место действия. Как у меня сохранилось в памяти, там были полки с бесценными предметами, среди которых я заметил лежащего нефритового Будду. Теперь, когда я знал, на что смотреть, не составляло труда узнать убранство номера Танакана в клубе «Парфенон». Мы быстро проглотили содержимое маленьких бутылочек, и Кимберли пустила запись.