"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Будда незаменим, если необходима разрядка. Дом оказался старым строением из тикового дерева на сваях в древнетайском стиле. В районе Каосан еще сохранилось несколько таких, но их в основном превратили в гостевые приюты для мучимых ностальгией по прошлому фарангов. За этим не очень-то следили; у меня сложилось впечатление, что он стоял брошенный — пышная трава и упрямые сорняки заполнили то, что некогда было тропическим садом. На стене рядом с въездными воротами висела убогая вывеска на тайском, английском и японском языках: «Татуировки». Все окна были разбиты. Неподалеку на дороге стоял большой «БМВ» цвета «серый металлик» с водителем за рулем. На мой стук дверь немедленно открылась; хорошо одетый китаец несколько секунд меня изучал, задержал взгляд на пластиковом пакете, едва заметно кивнул и впустил в дом. Тщательно запер замок и показал на внутреннюю дверь, ведущую в большую комнату, занимавшую весь первый этаж.
  
Свет проникал внутрь единственным способом: сквозь щели в тиковых ставнях, и узкие лучи образовывали на полу и мебели яркие, продолговатые фигуры. Эти же лучи слегка рассеивали мрак у стен, и мои расширившиеся зрачки выхватили покрывавшие их изображения: геометрические рисунки и причудливо увеличенные фотографии женских и мужских тел — совершенно обнаженных, за исключением нанесенных татуировок. Стены показались мне настолько необычными, что я не сразу заметил сидевших под ними людей. Обстановка дома чем-то напомнила хижину Гогена на Гаити. В пространстве обветшавшего строения художник дал волю разыгравшемуся воображению. И какому воображению! В образах на стенах ощущалось влияние от Хокусая до Иеронима Босха, [68]Уорхола, [69]Ван Гога, Пикассо и граффити на стенах токийской подземки. Иши оказался в своем творчестве настолько же эклектичен, как коллекционер безделушек, но в нагромождении красок и форм ощущалась необыкновенная проникновенность. Стены казались продолжением его татуировок — гениальных, напряженных по духу, неотразимых и совершенно непонятных — продукта необузданного человеческого гения, вынужденного под угрозой наступающего безумия заявить о себе: «Я существую!»
Мой взгляд опустился на низкий стол, и, сомневаясь, правильно ли оценил ситуацию, я шагнул туда, где должны были состояться переговоры. Все семь китайцев, кроме одного, были одеты в деловые костюмы и галстуки. А этот, видимо главный переговорщик, носил рубашку с расстегнутым воротником под кашемировым пиджаком. Для удобства ног пол под столом по старинной традиции опустили ниже основного уровня комнаты, однако с той стороны, где стоял я, казалось, что под стенами, разрисованными безумным богом, собралась компания гномов. Длинный луч света выхватывал из темноты сидящего во главе стола Иши. На художнике была великолепная белая рубашка из хлопка с открытым воротом, демонстрирующая край татуировки. В руке — неизменная бутылка сакэ. Рядом, в полумраке — Чанья в шали цвета темного золота. Когда я приблизился, она заговорила хриплым голосом:
— Они дали мне обезболивающее. Я не чувствую своих грудей. — В доказательство она потерла груди обеими руками.
Не говоря ни слова, я прошел во главу стола и опустил пластиковый пакет с деньгами перед Иши. Все взгляды устремились на доллары, но никто не притронулся к пакету. Что я прервал своим приходом? Иши кашлянул. Он был, видимо, сильно пьян, поскольку совершенно не заикался.
— К сожалению, все намного усложнилось.
— Простительное недоразумение, в котором нет ничьей вины, — пробормотал китаец с расстегнутым воротником и одарил меня призрачной улыбкой. — Но его так или иначе необходимо разрешить.
Иши посмотрел мне в глаза:
— Миллион — только за татуировку Чаньи. Они собираются ее вырезать и задубить. Представляешь, целый миллион за крохотного дельфина! Я мог бы разбогатеть, если бы у меня было время.
— Так в чем проблема?
— Они решили взять и другие татуировки для продажи на черном рынке. На мои работы сейчас довольно большой спрос, особенно в Японии среди членов якудзы, которые приобретают их в качестве символа, утверждающего положение. Вроде как японские бизнесмены, которые хранят в сейфах полотна Ван Гога и вынимают только для того, чтобы похвастаться. Удручающая ситуация для художника, которому всегда хочется, чтобы его работы выставлялись. Зато у Ван Гога больше нет финансовых проблем.
— И где же эти другие татуировки?
— Наверху. Самые последние в процессе консервации. Ты, наверное, не представляешь, что это такое, — сродни дублению свиной кожи.
— Как давно продолжается эта… торговля?
— Долгая история. Скажем так, Митч Тернер был первым. Я не собирался выпускать дело из-под контроля. И не хотел убивать никого, кроме американца. — Иши сделал быстрый жест в сторону Чаньи. — Я не мог обладать ею, но и не мог стерпеть, чтобы она принадлежала другому. Ты был бы следующим. Но если человек готов убить, почему бы не извлечь из этого выгоду? С тех пор как мы с тобой познакомились, я грезил твоей кожей — такой приятный цвет слоновой кости, особенно на спине.
Я уже, разумеется, обо всем догадался. Стоял в шести футах от стола, но говорил, словно с другого края долины, и мой голос гулко отдавался от стен.
— Так почему они не возьмут те, другие, татуировки — и законсервированные и незаконсервированные?
Иши покачал головой, удивляясь моей тупости:
— Потому что я уже заложил их японцам. Ростовщикам якудзы. Они послали сюда людей и с ними адвоката. Появятся с минуты на минуту. С итальянцем. — И добавил в ответ на мой недоумевающий взгляд: — Дорогой мой, неужели ты ждал, что в наши дни, в нашем веке разразится война? Я вызвал японцев с полного согласия мистера Чу.
— Это правда, — монотонным голосом подтвердил китаец с расстегнутым воротником. — Мы все члены международного делового сообщества. Было бы крайне неприятно, если бы это небольшое недоразумение посеяло рознь между нами и нашими японскими коллегами, с которыми у нас столько общих дел. Просто немыслимо взять и унести работы, коль скоро мы знаем, что на них, возможно, с большим основанием претендуют другие. Боюсь, мистер Иши — слишком художественная натура, чтобы вдаваться в правовые нюансы. Он все заложил по крайней мере дважды. — Китаец болезненно поморщился. — Вот в этом-то и заключается проблема.
Иши беспомощно развел руками, и на его лице появилось виноватое выражение. Но затем с воодушевлением продолжал;
— Хотите посмотреть?
Он провел нас по лестнице в узкий коридор с двумя дверями. Первая вела в спальню, где стены были покрыты эскизами татуировок интимного, даже порнографического свойства. И показал на прямоугольник белой кожи, натянутый на дубильной доске.
— Я решил; раз уж убиваю людей ради их шкур, то должен при этом выполнять социальную миссию. Вот этот был головорезом из якудзы очень высокого положения, хотя и являлся исполнительным директором дутой корпорации, которая сгоняла с земель крестьян в Исаане, чтобы выращивать на них свои идиотские палочки для еды. Это он заказал журналиста, моего друга. Татуировка в виде бабочки — одна из лучших моих работ. Этот крестный отец был из моих первых клиентов в Таиланде. Он, разумеется, хотел, чтобы я выколол ему на заднице самурая — мои соплеменники зациклены на мифологии. Самураи были по большей части пьяницами, гомосексуалистами и к тому же психами, только не скажите вслух об этом в Японии. Пришлось проявлять тонкость подхода. К счастью, он оказался настолько туп, что не мог понять смысл рисунка на собственной коже. Скажите, недурно?
  
Татуировка на растянутой на доске коже представляла собой триумф двойной сатиры. На первый взгляд самурай в прекрасных доспехах и шлеме в седле на черном большом коне, натягивающий огромный лук, казался образом совершенного воителя. Но стоило присмотреться, и становилось понятно; несколькими искусными мазками Иши изобразил гомосексуалиста и пьяницу — в этом не было ни малейших сомнений — напыщенного, самовлюбленного дурака.
— Позволь спросить, зачем ты отсекал им члены?