Любовь в прямом эфире
– Привет, мам!
– Привет, дочь! – передразнивает она. – Почему трубку не берешь?
– Пардон, была в ванной, не слышала. А что?
– А что у нас с голосом? Ты что, плакала? – у мамы тон бывалого следователя. Нет, ну как она это делает?
– Не-е-ет, просто Кеша чудит. Мне опять предъявили за его непристойное поведение, – отшучиваюсь я.
– Не кот, а простигосподи, – цокает маман.
– Не гоже, ваше сиятельство, так о внуке, – призываю к совести этой святой женщины.
– Кстати, о птичках… – резко меняет тему мама.
– О нет, не начинай, пожалуйста.
– Я и не собиралась. Я хотела напомнить, что в воскресенье у нас бошук-той – «праздник колыбели» и национальный обряд уйгуров. Сыну Амины 40 дней. Не забудь.
– Опять? Блин, мать, я скоро разорюсь на этих тоях. Это же стабильно опять десятку нести.
– Не ной! Вот замуж будешь выходить или родишь, тебе родня по двадцатке принесет. И гулять будут три дня от радости.
– Даже если эту двадцатку умножить на количество нашей родни, моя свадьба не окупиться, – фыркаю я. – Ты только поэтому звонишь или еще что-то? – по голосу ведь чувствую, что недоговаривает.
– Да, еще, – делает многозначительную паузу, а по спине пробегает холодок.
– Что-то с папой? – со страхом спрашиваю.
– Не-е-ет. Что с ним станется? Он живее всех живых, – мама сначала смеется, а потом голос звучит ниже. – Сонь, я видела твоего отца.
Молчу. Сжимаю в кулаке чайную ложку и кусаю губы.
– Ты здесь? – зовет мама. – Соня?
– Да, – отвечаю сипло. – И где ты его видела?
– На ярмарке. Мы с папой ездили туда за мясом. Столкнулись случайно. Узнал меня сразу. Первый даже подошел.
– М-м-м, – тяну еле слышно.
– Про тебя спрашивал.
– Ох, мам! – протестую я. – Вы не виделись почти сорок лет, и тут он вдруг вспомнил: «А-а-а, у меня же, кажется, дочь есть от этой женщины!».
– Софа, ну что ты так реагируешь ?
– А как мне реагировать на человека, который тебя беременную бросил и развелся? М? Не поздно он спрашивает про меня? Может, еще двадцать лет подождет, пока я на пенсию не выйду?
– Так, понятно, – обреченно вздыхает мама, – ты не готова к разговору.
Соплю в трубку, пытаясь унять гнев и горечь. Не знаю, что меня больше разозлило: то, что мама спокойно говорит о человеке, который ее предал в самый важный момент, или что он спрашивал про дочь, которую не захотел признавать?
– Не готова. И не буду, – веду себя сейчас, наверное, как капризный ребенок, но биологический отец – больная тема для меня.
– Хорошо. Не злись, а то морщины раньше времени появятся, – мама переводит все в шутку. – Ложись пораньше и не пускай кота в кровать.
– А кого мне еще туда пускать, если не кота?
Прощаюсь с мамулечкой и погружаюсь в болезненные детские воспоминания. Нет-нет, у меня было счастливое детство: мама, бабушка Алла, дедушка Ваня. Мы жили вчетвером в этой самой квартире в «Золотом квадрате» – центре Алматы. Я купалась в маминой любви и ласке, а баба с дедом меня всячески баловали. Алла Федоровна преподавала музыку в консерватории, дед Иван Васильевич работал фотографом в газете «Казахстанская правда». Типичная интеллигентная семья. Но в детском саду, из которого меня забирал обычно дедуля, я стала замечать, что за другими детьми приходят мужчины помоложе и ребята называют их папами. Когда я спросила об этом маму, она почему-то заплакала и ответила, что мой папа на небе. Фотографий в то время и так было с гулькин нос, поэтому я никогда не задавалась вопросом, как он выглядел. Мне было тогда всего четыре.
Моя мама – Наташа – учительница русского языка и литературы. В 90-м она стала классным руководителем пятиклашек, и вот тут началось самое интересное. Были у нее там двойняшки: Равиль и Анвар. Один – серьезный, усидчивый, другой – хулиган хулиганом. Она пару раз вызывала родителей в школу, но приходили тети. А когда Анвар выбил окно в кабинете математики, мама не выдержала и сама позвонила его отцу. Он прибежал на следующий день в школу и… влюбился в маму с первого взгляда. Оказывается, жена Дильшата Касымова умерла несколько лет назад от рака. Мужчина работал стоматологом, а с детьми помогали его сестры. Только он не сразу признался маме в своих чувствах, а после первого родительского собрания. Мама его ухаживания приняла, несмотря на то, что он был другой национальности. Ближе к Новому году Дильшат сказал, что хотел бы представиться семье. У бабушки 24 декабря как раз был день рождения, и мама его пригласила.
И вот праздничный стол накрыт, на часах уже восемь вечера, а дорогого гостя все нет и нет. Мама вся извелась, то и дело поглядывала в окно, перешептывалась с бабушкой. Наконец раздался звонок в дверь, которую пошел открывать дед. На пороге стоял взлохмаченный, избитый, замерзший мужик с выбитым зубом и запекшейся кровью на губе. В руках он сжимал несчастный, помятый букетик гвоздик. Дедушка Ваня посмотрел на него с ног до головы, повернул голову и крикнул через плечо:
– Аллочка, кавалер пришел. Ну, проходи. Иван Васильевич, – представился дед.
– Дильшат, – кивнул гость.
Мужчины пожали друг другу руки, а когда из зала выбежали женщины, дед развернулся и по дороге в комнату пробурчал что-то себе под нос.
Много лет спустя, когда дед уже был без ума от зятя, бабушка призналась, что пока Дильшат со мной знакомился, он зашел к бабе на кухню и шепнул ей на ухо:
– Господи, Аллочка! И где она только таких у*бищных находит?
Характер у меня все-таки дедовский.
На самом деле мой будущий папа мог просто до нас не дойти. По дороге на него напали воры и, пригрозив ножом, сняли импортное пальто и часы. Это были 90-е. Тогда даже в центре города тебя могли раздеть.
Мы с маминым ухажером быстро нашли общий язык, потому что он умел показывать фокусы и с удовольствием катал меня на спине, изображая лошадку. А когда они поженились, он меня удочерил. По сей день я так и осталась для него единственной дочкой, потому что позже мама родила ему еще одного сына.
Не вся уйгурская родня Дильшата приняла меня и маму с первого раза. Некоторые первое время смотрели косо, но потом оттаяли и подружились с Наташей. С 91 года я жила в полной семье, с родителями и новыми братьями. Родители отчима были хорошими, тихими пенсионерами и жили в большом частном доме на окраине Алматы. И я с большой любовью помню их уйгурский дворик, залитый солнечным светом, стену, увитую виноградной лозой, голубую деревянную летнюю кухню и большой сад, где цвели яблоня, груша, урюк и персики. В сезон они падали на сочную траву, и мы с братьями и сестрами собирали их для компота.
Я сразу сдружилась с двоюродной сестрой Эсмигюль – моей ровесницей. Вместе мы смотрели за тем, как летом бабушка Аджар, которую все внуки называли мома (уйг. – бабушка), пекла тандырные лепешки. Нам всегда доставалась первая, и я до сих помню вкус горячей хрустящей корочки. А дедушка Аруп, то есть бова (произносится часто бува – дедушка по-уйгурски), делал для нас деревянных куколок, и мы украшали их травой, цветами и пряжей. Но самым интересным и волшебным было засыпать в саду под звездами. Когда летние ночи были душные, дедушка стелил на траву большой ковер, а бабушка вытаскивала подушки и копяшки – толстые и теплые лоскутные одеяла, но не большие квадратные, а длинные и прямоугольные. Мы засыпали на них, считая звезды, а просыпались уже дома. И утром за столом во дворе бабушка кормила нас свежими хрустящими лепешками с настоящим маслом и чаем с молоком и солью – любимым напитком уйгуров, который называют аткян-чай. А дедушка срезал перочинным ножиком гроздья винограда и укладывал их на блюдо прямо на столе.
Несмотря на то, что мы с мамой переехали к папе в трешку, я часто гостила у своих родных бабушки и дедушки. Проснувшись однажды утром, я услышала приглушенные голоса, доносившиеся из кухни. Вкусно пахло горячими блинами, и я осторожно, на цыпочках подошла к двери. Любопытство меня и сгубило.
– Зря я сказала Наташе, что видела Сергея. Она в лице сразу поменялась, – сокрушалась баба.