Любовь в прямом эфире

Ставлю сумку на пол и включаю холодную воду. Надо хотя бы постараться вывести пятно от кофе на любимой блузке. Смачиваю салфетку и принимаюсь остервенело тереть коричневый след, но делаю только хуже. Руки трясутся и не слушаются, а в голове полный кавардак. Бросаю бумагу в урну и, вцепившись дрожащими пальцами в белоснежную раковину, смотрю на свое отражение в зеркале. Изменилась ли я за те восемь лет, что мы не виделись? Не особо. Может, только волосы стали длиннее, а сама я еще циничнее. Помнится, Льву нравилась моя непосредственность и чувство юмора. Он смеялся над моими шутками и словечками, а еще говорил, что я особенная. Ну зачем память вновь возвращает меня в то время? Ведь я уже научилась о нем не думать.
  
– Соня… Соня, ты слышишь меня, моя милая? – шепчет Лев мне в ухо, крепко удерживая в объятиях. А мне трудно дышать… но не от нехватки кислорода, а от обиды и жестокой правды, что бетонной плитой придавила.
– Лева, отпусти меня, пожалуйста. Я больше не твоя, не мучай меня, – произношу сквозь слезы, которые предательски выступили, хотя я и пообещала себе не показывать ему свою слабость. 
– Я все сделаю ради вас. Я клянусь тебе. Вы ни в чем не будете нуждаться. Я признаю ребенка…
– Нет больше никакого ребенка, Лева. Нет, – слова застревают в горле колючим комом. – Можешь передать ей, чтобы не волновалась. И мне от тебя ничего не нужно. 
– Ты… – голос Льва резко меняется, в нем появляются жесткие нотки осуждения. Он отстраняется и странно смотрит на меня.
– Что? Сделала аборт? Ты так обо мне думаешь? – горько усмехаюсь, а самой выть хочется от нестерпимой боли. – В конце концов, хотя бы один ребенок у тебя все равно родится. 
Дверь в туалет открывается, что быстро приводит меня в чувство и возвращает в реальность.
– О, Сонька! Привет! – звонко здоровается наш координатор Дина. —Бли-и-ин… Пролила кофе? – спрашивает с сочувствием.
– Ага.
– Жесть. Новости видела? Кого отправишь? – спрашивает Дина уже из кабинки.
– Руслана. Написала ему, он подъезжает. Оператора только дай толкового, чтоб не налажал.
– Обижаешь, мать, – смеется Дина. – Слушай, тут генеральный водит по кабинетам какого-то мужика. Не видела?
– Нет, – холодею я, поняв, о ком идет речь.
– Тако-о-й красавчик. Взрослый, солидный… Такой, знаешь, альфа-самец.
– Дина, – беззлобно ухмыляюсь, – ты мать двоих детей. Тебе двух бывших мало?
– А что? – женщина выходит из кабинки и встает рядом со мной, чтобы помыть руки. – Я женщина свободная, год в разводе. Может, это моя судьба?! Вот знаешь, есть мужчины, которые к сорока отращивают пузо и лысеют. Мой второй бывший в последнее время ходит с «озером надежды» на голове, – заливается она. – А этот нет… Такие мужики с годами только лучше, как хорошее вино. Кстати, они вроде как в ньюсрум собирались.
А вот это плохо. Не хочу с ним больше сталкиваться, не хочу бередить старые раны и переживать себе во вред. И потом ньюсрум – моя территория, где я чувствую себя как рыба в воде. А он придет и всё испортит.
Прохожу по нашему open space офису, где работают журналисты двух редакций: русской и казахской. На съемки всегда ездят два корреспондента и один оператор. Темы в выпусках одинаковые, сюжеты похожи, только на разных языках. У каждой редакции свои выпускающие, но работаем мы в команде и часто друг друга прикрываем.
Уже в кабинете закрываю за собой дверь и быстро иду к шкафу, где висит белая рубашка, которую я принесла на всякий случай, когда продюсировала дебаты кандидатов в депутаты. Хорошо, что тогда я забыла унести ее домой.
Серый пиджак вешаю на спинку стула, запачканную блузку снимаю и остаюсь в бежевом кружевном бюстгальтере и брюках. Достаю с вешалки рубашку, но тут же чувствую неладное: снова повеяло холодом, хотя я помню, что плотно закрыла дверь. У нас кабинеты-аквариумы, но стены оклеены специальной серой пленкой, чтобы редакторы могли уединиться и сосредоточиться на текстах, и не отвлекаться на ходящих по офису людях.
Поворачиваю голову вправо и задерживаю дыхание, как при погружении под воду. Он всё-таки пришел. Я это чувствую. Мое тело всегда так на него реагировало, даже когда я пыталась бороться с этим притяжением. И как назло я, оказывается, не закрылась на ключ.
– Выйди, – прошу, не оборачиваясь.
– Я хотел поговорить, – слышу в ответ его низкий строгий голос. Он не просит, а требует.
– Нам не о чем говорить, – как можно уверенней отвечаю ему, надеваю рубашку, чуть приподнимаю волосы, а потом распускаю их так, что они рассыпаются по моей спине. Да, Лева, я помню, как ты сходил с ума, когда я так делала. Только тогда на мне не было одежды. – И на будущее: стучись, перед тем как войти в чужой кабинет. Я могла быть не одна.
Еле застегиваю пуговицы, потому как ледяные пальцы совсем не слушаются.
– Я учту. И все-таки нам надо поговорить, – повторяет он с нажимом.
– Мне не надо, – приходится развернуться к нему, чтобы выпроводить. Держать оборону становится сложнее, и мой небольшой офис сейчас кажется таким крошечным и душным, что хочется быстрее сбежать. Поразительно: это он нарушил мои границы, а неловко мне. – Покинь, пожалуйста, кабинет. Ты мешаешь мне работать, – указываю рукой на дверь и жду. Смотреть на него не могу, ведь знаю, что это опасно для жизни.
Он делает два широких шага и оказывается совсем близко. Нет, он не касается меня и не притягивает к себе, как когда-то. Но током бьет точно в цель, парализует, оглушает, лишает чувств.
Я цепенею, когда Лев чуть наклоняется и тихо говорит:
– Я думал, ты замужем, Соня.
Глава 3
«Я думал ты замужем, Соня» – только сейчас до меня доходит смысл его слов. И это отрезвляет, потому что еще чуть-чуть и я бы лужицей растеклась у ног Льва, а показывать свою слабость нельзя. Я уже давно решила, что этот человек не мой и не для меня. Заштопала сердце толстой иглой, чтоб наверняка. И пусть оно всё в шрамах, но новых мне не нужно.
– Кто тебе сказал? – поднимаю на него удивленные глаза.
Ника, – говорит он после короткого молчания, а меня передергивает от этого имени. – Я думал, она врет. Но потом сам вас видел.
– Как интересно, – напускное веселье всегда спасало меня в трудные моменты. – И как тебе мой муж? Понравился? – знать бы еще, кого он там видел.
– Сонь, – морщится он. – Ты можешь сказать правду? Ты развелась? Как давно?
– Моя личная жизнь, Лев Николаевич, тебя не касается. Или ты думал, я тебе восемь лет верность хранить буду? – отступаю назад и жестом указываю на дверь. – Выйди, у меня полно работы.
– Я не уйду, пока не узнаю, – внезапно рычит злой Лев.
– Соня, можно? Я к вам по поводу авиакатастрофы, – на мое счастье в кабинет после одного стука просовывается голова журналиста Руслана.
– Да, Рус, заходи. Давай обсудим, – прохожу мимо незваного гостя, сажусь за компьютер и открываю ленту информагентства.
Молодой, но подающий надежды репортер, немного тушуется и растерянно смотрит на грозного Льва, у которого разве что дым из ушей не идет.
– Здравствуйте, – коротко кивает Руслан.
– Здравствуйте, – отвечает он недружелюбно.
– Рус, садись. А вы, Лев Николаевич, сходите к нашему координатору, она вам всё покажет в ньюсруме.
Он молча буравит меня цепким взглядом, но я держу оборону и делаю вид, что мне всё равно. Лев, наконец, сдается и выходит из кабинета. Дышать становится легче, и сердце потихоньку успокаивается.
Весь день проходит в напряжении. Три экстренных выпуска, в каждом по два прямых включения. Один раз мы потеряли сигнал с журналистом, вещавшим с места трагедии. Перенервничали все, а я больше других. Еще до полудня обнародовали список погибших и оказалось, что на частном самолете летел крупный бизнесмен и его младшая жена – токал. Выяснилось, что несколько лет он жил на две семьи, а его первая и официальная супруга даже не догадывалась о существовании второй. Пришлось отправить съемочную группу к особняку вдовы. Понимаю, что это почти цинично, но работа у нас такая.