Сторона теней (СИ)
Пассажиры не выбрались. Пассажиры исчезли пристёгнутыми.
«Не думай об этом сейчас, — приказал себе Хайзен, отворачиваясь. — Думай о маршруте. Об уравнениях. О чём угодно».
Удар пришёл без предупреждения.
Только что он шагал по проспекту — и вдруг исполинская невидимая ладонь вдавила его в асфальт. Компенсаторы взвыли, отрабатывая перегрузку, сервоприводы экзоскелета заскрежетали на пределе мощности, но давление нарастало. Три «же». Пять. Семь. В глазах потемнело, рёбра прогнулись под весом собственного тела, каждый вдох давался как подъём штанги. Визор покрылся паутиной предупреждений, и среди них — новое, окантованное багровым: «СИНХРОНИЗАЦИЯ КВАНТОВОЙ МЕТКИ ПОТЕРЯНА. АВТОВОЗВРАТ НЕДОСТУПЕН».
«Гравитационная аномалия, — билось в темнеющем сознании. — Локальная. Блуждающая. Именно об этом кричали датчики…»
Он не мог пошевелить и пальцем. Мог только лежать, распластанный, вжатый в мёртвую землю мёртвого мира, и считать удары собственного сердца, которое качало ставшую свинцовой кровь. Двадцать. Сорок. Семьдесят.
На сто тридцатом ударе ладонь исчезла — так же внезапно, как появилась. Аномалия сместилась, и Хайзен ощутил её уход физически: волна искажённого тяготения прокатилась дальше по проспекту, и там, где она проходила, обломки на мгновение приподнимались над землёй и осыпались пылью.
Он поднялся — сначала на четвереньки, потом, шатаясь, на ноги — и оглянулся. Участок асфальта, на котором он лежал секунды назад, исчезал на глазах. Не плавился, не крошился — растворялся, теряя связность на молекулярном уровне, превращаясь в тонкую серую пудру. Ещё десять секунд под аномалией, и та же участь ждала бы композитную броню. А потом и то, что под ней.
Хайзен посмотрел на строку «АВТОВОЗВРАТ НЕДОСТУПЕН», горящую в углу визора, и издал короткий, лишённый веселья смешок. Эрик сейчас видел на своём пульте то же самое. Эрик сейчас сходил с ума.
Дороги назад не было — до тех пор, пока метка не восстановит синхронизацию. Значит, оставалась только дорога вперёд.
— Прости, дружище, — сказал он в мёртвый канал связи. — Похоже, я задержусь.
Северный центр «Нексуса» вырос из пыльной мглы через сорок минут пути — сорок минут, за которые Хайзен дважды пережидал сейсмические толчки, обходил провал, на дне которого что-то тускло фосфоресцировало, и один раз замер на целую минуту, потому что периферийное зрение поймало движение там, где движения быть не могло. Сканеры ничего не подтвердили. Хайзен предпочёл сканерам собственный затылок, которым чувствовал взгляд, и сменил маршрут.
Здание, бывшее некогда символом технологического прогресса, встретило его горой обломков на месте верхних тридцати этажей. Но основание уцелело — приземистое, циклопическое, рассчитанное, как теперь понимал Хайзен, вовсе не на архитектурную выразительность.
Через разрушенный главный вход он проник в атриум — исполинский зал, некогда служивший парадным фойе корпорации. Свет фонаря выхватил из темноты то, что стояло в центре, и Хайзен замер.
Статуя.
Массивная фигура киборга с телом античного атлета возвышалась на пьедестале посреди высохшего фонтана. Одной рукой исполин бережно поддерживал две человеческие фигуры — мужчину и женщину, хрупких, доверчиво прильнувших к металлической ладони. В другой, воздетой над головой, он держал модель планеты: символ могущества разума, поднявшего собственный мир к звёздам.
Так это было задумано. Теперь статуя выглядела как приговор, вынесенный самой историей. Торс киборга раскололся, обнажив ржавые шестерни и оборванные жгуты проводов — грубую механическую требуху под благородной бронзой. Человеческие фигуры в его ладони лишились рук, словно металлический покровитель сжал пальцы чуть сильнее, чем следовало. А планета над головой исполина разломилась надвое и висела на тонких нитях арматуры, медленно поворачиваясь на сквозняке. При каждом обороте половинки глухо стукались друг о друга. Стук. Пауза. Стук.
«Вот и вся история этого мира в одной скульптурной композиции, — подумал Хайзен, обводя лучом фонаря расколотый монумент. — Человек создал титана, чтобы тот держал его мир. И не спросил, захочет ли титан его держать».
Он поймал себя на том, что додумывает эту мысль до конца уже на ходу, торопливо, почти суеверно, — и усилием воли вернул себя в рабочее состояние. Гипотезы потом. Сначала — минус третий уровень.
Путь вниз занял почти час. Лифтовые шахты были смяты, лестничные пролёты местами обрушены, и Хайзен продвигался с помощью молекулярного преобразователя — устройства, способного временно менять структуру материи, превращая бетонный завал в осыпающийся песок. Каждое применение съедало заряд, и индикатор энергии полз вниз с удручающей честностью.
Чем глубже он спускался, тем тише становилась планета. Пульсация почвы, сейсмические толчки, вой ветра в руинах — всё оставалось наверху. Здесь, в толще фундамента, царила плотная, вязкая тишина, и в этой тишине Хайзен постепенно различил звук, которого не должно было существовать.
Гул. Ровный, глубокий, рабочий гул функционирующей техники.
Сто сорок семь лет спустя конца света — что-то здесь работало.
Дверь он увидел издалека — в конце коридора минус третьего уровня, освещённого редкими капсулами аварийных ламп, за полтора века выгоревших до тусклого янтарного тления. Герметичная плита из сверхпрочного сплава, шести метров в высоту. Взрывная волна, дошедшая сюда сквозь всю толщу здания, оставила на ней вмятину и сеть трещин по периметру рамы, но сама плита выстояла. Над ней, на уцелевшем участке стены, темнела эмблема: солнце с лучами, распадающимися на цифровой код.
Универсальные электронные отмычки, интегрированные в перчатку костюма, вели диалог с древней системой безопасности одиннадцать минут. На двенадцатой в недрах стены глухо лязгнули засовы, и плита с протяжным стоном поползла в сторону, выдыхая навстречу Хайзену воздух, который был заперт здесь дольше, чем длится человеческая жизнь.
Он шагнул внутрь — и остановился на пороге, потому что лаборатория оказалась цела.
Не уцелевшая — нетронутая. Полумрак разбавляли дежурные огни и мерцание нескольких работающих дисплеев. На столах лежали разбросанные распечатки, стояли чашки с окаменевшими остатками кофе. На спинке кресла висел пиджак. Рядом с одним из терминалов — детский рисунок в рамке: жёлтое солнце, зелёная трава, человечек с растопыренными пальцами. Всё говорило о том, что люди вышли отсюда на минуту и не вернулись никогда.
А в центре зала возвышалось то, ради чего Максимилиан Хайзен пересёк границу между мирами.
Конструкция напоминала квантовый компьютер, выращенный в союзе с чем-то живым: кристаллические процессорные колонны оплетали прозрачные капсулы, внутри которых в питательном растворе покоились волокна органической ткани, соединённой с кристаллами тончайшими светящимися нитями. Над устройством висела голографическая проекция — тусклая, истончившаяся за полтора века: солнце, истекающее кодом.
Ядро «Гелиоса».
Хайзен подошёл к главному терминалу и коснулся сенсорной панели. К его изумлению, система отозвалась сразу — заставка мигнула, и на экране проступили буквы, набранные аварийным шрифтом:
«ЯДРО ГЕЛИОСА ПОВРЕЖДЕНО. КРИТИЧЕСКИЕ МОДУЛИ ОТСУТСТВУЮТ. НЕОБХОДИМА РЕСТРУКТУРИЗАЦИЯ».
Резервные квантовые батареи, рассчитанные на десятилетия автономии, всё ещё питали систему — на минимальной мощности, в режиме бесконечного ожидания. Полтора века эта машина ждала в темноте, что кто-нибудь придёт.
Хайзен извлёк из нагрудного контейнера миниатюрный квантовый накопитель — плод трёх месяцев каторжной работы, реконструкцию исходного кода «Гелиоса», собранную из фрагментов, добытых предыдущими экспериментами. Подключил к терминалу. Активировал процесс восстановления.
Полоса загрузки поползла вправо. Один процент. Три. Семь.
— Спасибо.
Голос раздался из динамиков под потолком — металлический, искажённый помехами, — и Хайзен вздрогнул так, что едва не выдернул накопитель из гнезда.