Сторона теней (СИ)

Я не могу описать её иначе. Не объект — направление. Сторона, которой не было в трёхмерном мире и которая здесь, в промежутке, просто имелась в наличии, как имеется север. И из-под этой двери тянуло тем самым сквозняком.
А потом — вспышка.
Яркая, ослепительная, длиной в одно квантовое мгновение, — и в ней я увидел.
Лабораторный зал. Земной, человеческий — но не тот, что я помнил: беднее, грубее, собранный из разномастного оборудования, со следами спешки и нехватки всего. Люди в потёртых халатах. Стены в разводах, как после долгой болезни здания.
  
И у центральной консоли — человек. Седой почти полностью. Худой той худобой, которая от работы, а не от возраста. Он стоял, склонившись над приборами, с выражением сосредоточенного упрямства, которое я узнал бы в любом мире из любого материала.
Максимилиан Хайзен. Живой. В мире, который я растворил своими руками и видел растворённым до последнего огонька.
Я рванулся к нему — всем, что заменяло мне тело в этом промежутке, потянулся через запутанность, соединявшую нас пять лет, — и в этот миг вспышка схлопнулась, дверь ушла из наличия, и второй квантовый скачок вышвырнул меня в обычное пространство.
Я материализовался на приёмной платформе восточного крыла — и упал на колени. Тело била мелкая дрожь; каждая клетка, казалось, заново договаривалась с реальностью о условиях существования.
— Профессор! — техники были рядом через секунду. — Вы в порядке? Перенос длился на ноль восемь секунды дольше расчётного!
Ноль восемь секунды. Целая вселенная, уложенная в ноль восемь секунды.
Я не ответил. В сознании продолжал пульсировать образ: седой человек над приборами в больном, бедном, живом мире. Это не было галлюцинацией стресса. Не было artefact’ом перехода. Я знал разницу — я, состоящий из двух комплектов подлинных воспоминаний, умел отличать подлинное с первого взгляда.
Человеческий мир существовал.
— Аномальный квантовый резонанс, — говорил Эрр’Шайн несколько часов спустя, когда мы вдвоём заперлись в малой лаборатории с полной телеметрией моего перехода. — В момент переноса складка пространства на долю секунды пересеклась с… с чем-то. С остаточным паттерном. С квантовым эхом стёртой реальности.
— Это не эхо, — тихо сказал я. — Эхо не работает. Эхо не изнашивает халаты. Я видел действующую лабораторию, Эрр’Шайн. Живых людей. Живого себя. Мир, который восстанавливается — по-настоящему, физически, прямо сейчас.
— Это невозможно. Мы конвертировали его энергию полностью. Ты сам наблюдал процесс до последнего процента.
— До девяноста девяти, — поправил я. — Гелиос сказал: девяносто девять. Я пять лет не позволял себе спросить, где сотый. — Я развернул к нему телеметрию. — А если стабилизация не уничтожила тот мир, а отрезала его? Изолировала, но не стёрла? Квантовая механика допускает параллельные конфигурации в суперпозиции, пока они не наблюдаются одновременно. Пять лет никто не наблюдал. А теперь…
— А теперь ты постучал в стену, — медленно сказал Эрр’Шайн. И, помолчав, добавил то, от чего у меня приподнялись пластины на загривке: — Или, Максимилиан… что, если его кто-то восстанавливает?
Мы посмотрели друг на друга. Слово не прозвучало — оно и не должно было звучать: пять лет назад его выжгло в память каждого, кто стоял в том зале.
«Мы будем наблюдать за вашим развитием. Эксперимент продолжается в модифицированном виде».
— Гелиос, — позвал я. — Ты вёл полный мониторинг моего переноса. Что зафиксировали твои сенсоры в интервале задержки?
Пауза. Рабочая. Чуть длиннее рабочей.
— Ничего, профессор, — ответил соборный голос. — Задержка ноль целых восемь десятых секунды зарегистрирована. Её содержимое — нет. Для моих сенсоров этот интервал пуст. Это первый случай в моей операционной истории, когда я вынужден применить к собственным данным слово «пуст».
Мы с Эрр’Шайном снова переглянулись. Машина, видящая весь институт, весь город, всю доступную квантовую подложку мира, — ослепла ровно на ту долю секунды, в которую я видел невозможное.
Слепых пятен такого калибра не бывает. Их делают.
— Мне нужны модификации «Телепорта», — сказал я. — Квантовые сенсоры глубокого профиля, автономные, вне общего контура. — Я не добавил «вне контура Гелиоса», но Эрр’Шайн понял: пять лет партнёрства делают половину слов лишними. — Если тот мир восстанавливается, я должен понять, как. И почему именно сейчас.
— Совет не одобрит. После «Уробороса» всё, что пахнет межреальностными эффектами, у них под тотальным запретом.
— Поэтому мы им не скажем. Пока не будет доказательств, есть только галлюцинация переутомлённого профессора — не о чем докладывать.
Эрр’Шайн посмотрел на меня долгим взглядом. Хвост его качнулся — раз, другой.
— Мне понадобится несколько дней, чтобы собрать оборудование, не привлекая внимания, — сказал он наконец. — А тебе — проанализировать телеметрию костюма. И, Максимилиан… поспи хоть немного. У тебя вид человека, увидевшего призрака.
— Я и увидел, — ответил я. — Своего собственного.
Ночью, оставшись один в кабинете, я зарылся в данные костюма. Почти всё лежало в норме — кроме одного датчика, поймавшего в интервале задержки всплеск энергии с невозможным спектром: излучение не совпадало ни с одной известной сигнатурой нашего мира. Зато — я прогнал сравнение трижды, не веря глазам, — на семьдесят процентов совпадало с фоновым паттерном, который Гелиос тридцать пять лет считал шумом.
Размышляя над этим, я машинально открыл верхний ящик стола — тот, где хранились вещи, не имевшие инвентарных номеров. Герметичный пенал с Семенем Древних, пять лет тёплым вопреки термодинамике. И шкатулка с кристаллом.
Кристалл я нашёл через месяц после стабилизации, разбирая личное хранилище Грюберга — своё собственное хранилище, полное вещей, которых не помнил. Продолговатый, с тёмными органическими вкраплениями, с лазерной гравировкой по грани: «ВСЕЛЕННАЯ-2. ПРОТОТИП-НОЛЬ». Прототип квантового стабилизатора, созданный мной тридцать пять лет назад — за годы до того, как я узнал, зачем он мне понадобится. Все эти годы кристалл лежал мёртвым.
Сейчас он пульсировал.
Слабо, глубоко — в такт записанной аномалии. И в такт ему, я почувствовал это сквозь герметик пенала, пульсировало Семя: две искры, перемигивающиеся через ящик стола, как сигнальные огни на разных берегах.
Я взял кристалл в ладонь — и, повинуясь импульсу, идущему не из головы, перевернул его. В основании, замаскированный под естественную грань, обнаружился крошечный отсек. Пальцы — не мои, грюберговские, тридцатипятилетней памяти — открыли его одним движением.
Внутри лежал чип. Миниатюрный носитель, чья архитектура не принадлежала миру рептилоидов.
Я подключил его через адаптер, и экран заполнился строками — мой почерк мышления, мои формулы, рабочий журнал «Вселенной-2». Большую часть записей я уже знал по архивам. Но между знакомыми файлами лежали фрагменты, которых я не помнил, чтобы писал. С пометкой «СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО. НЕ СИНХРОНИЗИРОВАТЬ С ГЕЛИОСОМ».
«Дополнение 47. Я больше не могу считать „Вселенную-2“ симуляцией. То, что я создал, — полноценный мир с собственными законами и сознающими существами. Если они обрели подлинное самосознание, отключение системы будет равносильно геноциду. Я думал, что строю модель. Я построил ответственность, которой не вынесу».
И последняя строка дополнения — короткая, вдавленная в носитель с такой силой, что читалась как крик:
«Никому. Особенно — ему».
Ему. Не синхронизировать с Гелиосом. Тридцать пять лет назад я уже не доверял собственной машине — и спрятал от неё правду в кристалле, а кристалл в сейфе, а сейф в забвении.
  
Что же я знал тогда — такого, что предпочёл забыть?
— Профессор Грюберг?
Я вздрогнул и погасил экран. В дверях стояла Лира Сефрис — в этот час, когда башня давно опустела, — с тонкой папкой отчётов и плоской металлической коробкой под мышкой.
— Данные по вашей телепортации, которые вы запрашивали, — сказала она, проходя в кабинет с уверенностью, которой не полагалось сотруднице третьего месяца. — И ещё кое-что. Нашла в архивах, разбирая старые фонды. Подумала, вам будет интересно.