Сторона теней (СИ)

Совет погрузился в молчание — то плотное, вязкое молчание, в котором слышно, как двенадцать древних разумов перебирают и отбрасывают возражения. Я понимал их. Межреальностные технологии были запретной зоной этой цивилизации, и запрет держался не на догме — на шраме. На инциденте тридцатилетней давности. На проекте «Вселенная-2».
О котором Совету предстояло сейчас узнать правду.
  
— Что вы предлагаете, доктор Грюберг? — наконец спросил Аркус.
Я глубоко вдохнул. Тройной объём лёгких — и всё равно воздуха не хватило.
— Единственный способ остановить каскад в оставшееся время — стабилизировать одну из реальностей, сделав её фокусной точкой всего квантового поля. Собрать энергию распадающихся ветвей и направить её на поддержание одного устойчивого мира. Создать квантовый якорь, который удержит структуру от окончательного распада.
— Одну из реальностей, — медленно повторила Лита. В зале стало очень тихо. — А остальные?
— Они исчезнут, — сказал я. Слово упало в тишину, и тишина его не смягчила. — Растворятся в пене нереализованных вероятностей, отдав свою энергию якорю. Мы не можем спасти все ветви — энтропия каскада уже превысила суммарный стабилизационный потенциал. Но одну — можем.
Зал взорвался.
Несколько членов Совета вскочили; хвосты били по полу, и совершенная акустика превращала эти удары в раскатистый гул, похожий на приближение обвала.
— Немыслимо! Это геноцид целых цивилизаций!
— Кто дал вам право распоряжаться судьбой бесчисленных существ?!
— Это противоречит всем принципам нашей науки! Нашей этики! Нашего вида!
Я стоял в центре бури и не защищался. Потому что каждое из этих обвинений я уже предъявил себе сам — ночами, над картой, глядя, как гаснут ветви. Я знал наизусть все аргументы обвинения. Беда была в том, что я знал и приговор по альтернативному делу.
— Если мы не примем решение, — сказал я, когда шум пошёл на убыль, — погибнут все миры. Включая наш. Включая те, что мы могли бы спасти. Бездействие — это тоже выбор, уважаемый Совет. Самый удобный. И самый катастрофический.
— Даже если допустить вашу безумную арифметику, — проскрипел с дальнего кресла Крондак, старейший из старейших, существо, помнившее, по слухам, эпоху до Великого Пробуждения; его чешуя давно потеряла цвет и напоминала старую кость. — Какой мир назначить якорем? По какому праву мы решим, что наша реальность достойна жизни, а другие — квантовой пены? Взвесим души? Посчитаем головы? Или просто выберем себя, потому что выбираем мы?
Вопрос был капканом, и Крондак знал это. Любой ответ «потому что мы» рушил мою позицию морально. Любой ответ «бросим жребий» — практически.
— Прежде чем доктор ответит, — вмешался представитель инженерного департамента, массивный рептилоид с медной чешуёй по имени Ворргат, — Совет обязан рассмотреть альтернативы. Первая: эвакуация. Перебросить население в стабильную ветвь до коллапса.
— Куда? — спросил я. — Все доступные ветви входят в зону каскада. Это как эвакуироваться из каюты тонущего корабля в соседнюю каюту того же корабля. И даже будь у нас цель — навигатор переносит одного носителя за цикл. Девяносто шесть часов. Восемь миллиардов жителей. Арифметику закончите сами.
— Вторая альтернатива: частичная стабилизация. Удержать несколько ветвей меньшей мощностью.
— Считали, — я вывел на проекцию столбцы расчётов Гелиоса. — Распределение стабилизирующего потенциала между двумя и более якорями снижает устойчивость каждого ниже критического порога. Два полуякоря не держат ничего. Это не жадность, уважаемый Ворргат. Это топология. Каскад можно остановить только одной точкой полной концентрации — или не остановить вовсе.
— Третья, — Ворргат не сдавался, и я уважал его за это. — Ждать. Возможно, каскад затухнет сам, как затухали флуктуации после Великого Схождения.
— После Великого Схождения флуктуации затухали одиннадцать лет, — сухо сказала Изария со своего места, не вставая. — Экстраполяция текущего каскада даёт полный коллапс за четверо суток. Сравнение некорректно.
Ворргат медленно опустился в кресло. Альтернатив не осталось — остался только вопрос Крондака, висящий над залом, как занесённый секатор: по какому праву?
У меня был третий ответ. Самый дорогой.
— Потому что наш мир — оригинал, — сказал я. — А я могу это доказать, поскольку сам создал главную из копий.
Тишина, наступившая после этих слов, была уже иного сорта. Не совещательная — предгрозовая.
— Тридцать лет назад, — продолжал я, и собственный голос доносился до меня словно с расстояния, — я запустил эксперимент «Вселенная-2»: полномасштабную симуляцию альтернативной эволюции, мира с доминантой приматов. Эксперимент вышел из-под контроля. Симуляция самостабилизировалась и обрела статус независимой реальности — со своими законами, своей историей и миллиардами сознательных существ. В момент сбоя моё сознание раскололось: половина осталась в этом теле, половина воплотилась внутри созданного мира и прожила там жизнь, не помня ничего. Инцидент с синхрофазотроном, катастрофа «Квантового моста», парадокс «Уроборос» — всё это следствия того давнего раскола. Совет вправе судить меня за это. После. Если будет кому судить.
Двенадцать пар зрачков смотрели на меня, и я видел, как за ними идёт лихорадочный пересчёт: слухи тридцатилетней давности, странности профессора Грюберга, приписки центрального интеллекта — всё вставало на места с отвратительным щелчком.
— Продолжайте, — глухо сказал Аркус.
Я вывел на проекцию сравнительный анализ квантовых сигнатур.
— Сигнатура нашей реальности уникальна: она не имеет прототипа. Все прочие исследованные линии — включая человеческую — демонстрируют признаки производности: наследуемые паттерны, следы копирования, опорные структуры, указывающие на источник. Наш мир — единственный, чья подпись ни на что не опирается. Расчёты подтверждены независимо лабораторией профессора Изарии.
Изария — сухая, немолодая, с графитовой чешуёй — поднялась в дальнем секторе круга и произнесла ровно четыре слова:
— Методика корректна. Вывод подтверждаю.
И села. За тридцать лет я не слышал от неё фразы длиннее — и никогда не был так благодарен за краткость.
— Вы предполагаете, — Лита подошла к проекции вплотную, и в её голосе профессиональное любопытство боролось с ужасом, — что нестабильность производных миров закономерна? Что копии обречены конфликтовать с оригиналом за право быть?
— Возможно, — кивнул я. — Или мы наблюдаем направленный процесс. Есть признаки того, что мультивселенная не просто разрушается — она трансформируется. Как будто кто-то перебирает конфигурации. — Я обвёл взглядом круг. — Три цивилизации, которые я посетил, называли этих «кого-то» одним словом: Наблюдатели. Совету стоит привыкнуть к этому слову. Подозреваю, оно ещё прозвучит в этом зале.
Дебаты длились одиннадцать часов.
Я не буду пересказывать их целиком — да и не смог бы: к исходу шестого часа квантовые флуктуации усилились настолько, что у троих членов Совета началась темпоральная дезориентация, и заседание дважды прерывали для медицинской стабилизации. Крондак голосовал против до последнего — и в своём последнем слове сказал то, что я запомнил дословно: «Мы выживем, доктор Грюберг. Но я не уверен, что после такого выживания мы останемся теми, кто заслуживал выжить». Лита голосовала «за» с закрытыми глазами. Аркус — последним, и его «за» прозвучало так, будто из него вынули позвоночник.
Семь против пяти. Решение принято.
Мне выделили всё: ресурсы, персонал, полномочия чрезвычайного уровня. И девяносто шесть часов превратились в восемьдесят одну.
  
Следующие трое суток слились в один нескончаемый монтажный гул.
Куполообразный зал Института — тот самый, где полтора месяца назад взорвался «Квантовый мост», — расчистили за шесть часов и превратили в сердце операции. По периметру развернули десятки рабочих станций; элита научного сообщества Сидера-Прайм, ещё вчера подписывавшая петиции против «безумца Грюберга», теперь калибровала приборы под моим руководством, потому что квантовые аномалии за окнами убеждали лучше любых петиций. Воздух звенел от напряжения — электрического и иного: реальность в зале становилась пластичной, инструменты порой на мгновение теряли твёрдость, а один из техников клялся, что его отражение в полированном кожухе отстало от него на полсекунды.