Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

– А поделиться? – хитро сощурился я.
Она сощурилась в ответ:
– Половина квартиры твоя. Можешь жить со мной.
– Хочу в ВМВ!.. – опять простонал Левчик, но уже чуть бодрее, даже пошевелился, обозначив попытку подняться.
– Я подумаю. Ладно, с этим разобрались. Что у нас дальше по плану?
– Академия…
– Левчик, умолкни. Достал уже, если честно. Аня расписала светлую сторону, но ты забыл о темной. Постоянные тренировки, марш‑броски в полном обвесе, практика на границе…
  
– Не хочу в ВМВ, – тут же испуганно сдал он назад. – Что я, у себя красивых девушек не найду? И вообще, я хочу спать. Тебе, брат, до завтра, а Аня, если хочет, может остаться. Мне так нужна любовь и ласка…
Он снова простонал и скосил глаза на девушку, проверяя ее реакцию.
– Прошу прощения, Ваше Высочество, вынуждена вам отказать, – чуть поклонилась она, состроив скорбное лицо. – У меня другие планы, которые никак не отменить.
– Ну и ладно, – ничуть не расстроился он. – Тогда всем до завтра.
Я встал, затащил его на кровать, а после вышел, пропустив Анну вперед. Моя комната находилась чуть дальше, и только я собрался сделать шаг к ней, как меня крепко обняли.
– Мне плевать, какое ты там сиятельство, – ее губы жарко зашептали мне прям в ухо. – Мне все равно, что мы вместе не будем. Но сегодня я хочу побыть простой женщиной в объятьях мужчины, что меня спас. Ничего не говори, я все сделаю сама. И после навязываться не буду. Но этой ночью ты будешь мой!
Наши губы слились, и сразу ушла куда‑то усталость, боль, злость на жизнь и на себя. Сразу нахлынули воспоминания – мы ведь так и не закончили то, что начали! Что ж, наверное, пора.
Подхватив ее на руки, я быстро понес ее к себе.
Её губы оказались мягкими и удивительно отзывчивыми. Она отвечала мне с такой непосредственной страстью, что у меня перехватило дыхание. Её руки вцепились в мои волосы, притягивая ближе, стройное тело прижалось ко мне всем изгибами, и сквозь тонкие ткани платья я почувствовал жар её кожи.
– Я не знаю, как… – вырвалось у неё между поцелуями, и в этом признании было больше дерзости, чем в любой опытной уловке.
– И я не знаю, как с тобой, – признался я, срывая с её плеча бретельку платья. Шёлк соскользнул, обнажив белизну плеча и ключицы. – Мы узнаем вместе.
Раздевание не было медленным танцем. Это была буря. Мои пальцы шелк ткани, её руки нетерпеливо рвали пуговицы на моей рубашке. Мы не отрывались друг от друга, целуясь, кусая, борясь, как будто боялись, что малейшая пауза разрушит хрупкое безумие этого момента. Одежда падала на ковёр белыми призраками.
И вот она передо мной – стройная, с высокими, упругими грудями, узкой талией и бёдрами, которые дышали скрытой силой. Лунный свет лепил её тело из мрамора и теней. Она не стыдилась, не пыталась прикрыться. Стояла, гордая и трепещущая, и смотрела на меня широко открытыми глазами.
– Ты прекрасна, – хрипло сказал я, и это было самым большим приуменьшением в моей жизни.
– Ты тоже, – ответила она просто, и её пальцы коснулись шрама у моего плеча – старой отметины от тренировочного клинка. Этот жест, исследовательский и нежный, заставил меня содрогнуться.
Я вспомнил об артефакте. Маленький кристалл, лежащий на каминной полке. Бабушка оставила его мне на случай «беспокойных ночей» – её деликатный намёк на мои кошмары после тренировок с боевой магией.
Я протянул руку, вложил в кристалл щепотку силы. Тонкая, едва видимая пелена дрогнула в воздухе и растворилась, заключая комнату в беззвучный пузырь. Теперь мы были одни в своём мире.
– Что это? – спросила, чуть задыхаясь, Анна.
– Тишина, – ответил я, возвращаясь к ней. – Чтобы ты могла кричать, сколько захочешь.
Она улыбнулась – дерзко, вызывающе, и это была последняя капля. Я поднял её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, обвила мою шею, прижалась всем телом. Её кожа была горячей, как раскалённый шёлк. Я отнёс её к кровати, широкой, старинной, с балдахином. Мы упали на прохладное бельё сплетённым клубком конечностей, смеха и поцелуев.
И тут её невинность проявилась в робкой неуверенности жестов. Но её страсть, дикая, необузданная, тут же брала верх. Она исследовала моё тело руками и губами с жадным любопытством, и каждое её прикосновение, каждый неловкий, и оттого бесконечно искренний жест разжигал во мне пожар.
Я делал всё медленно, давая ей привыкнуть, боясь причинить боль. Но она сама вела меня, её тело говорило яснее слов.
– Не бойся, – прошептала она, глядя мне прямо в глаза, когда я замер над ней. Её пальцы впились в мои плечи. – Я не сломаюсь.
– Я боюсь за себя, – выдохнул я и вошёл в неё.
Она ахнула – резко, глухо. Её тело напряглось, глаза расширились от боли и удивления.
Я замер, давая ей возможность привыкнуть, готовый отступить. Но её ноги обвили мои бёдра, пятки вдавились в поясницу.
– Не останавливайся, – приказала она сквозь стиснутые зубы. И в её голосе снова была эта сталь, унаследованная от поколений воинов Болконских.
Движение началось. Сначала осторожное, затем всё более уверенное. Боль в её глазах растаяла, сменилась концентрацией, затем – изумлением, а после – темным, всепоглощающим восторгом. Она откинула голову, обнажив горло, и тихий стон вырвался из её сжатых губ. Это был звук такой чистой, дикой чувственности, что у меня помутилось в глазах.
Потом она обрела ритм. Её невинность исчезла, растворилась в первобытном знании, которое оказалось глубже любого опыта. Она двигалась подо мной, встречая каждый толчок, её тело изгибалось, как тетива лука. Её руки метались по моей спине, то лаская, то царапая. Её шёпот превратился в непрерывный поток слов, мольб, проклятий и моего имени, срывающегося с губ снова и снова.
– Да, вот так, родной, пожалуйста, ещё, не останавливайся…
Её ногти впились мне в спину, я почувствовал, как по коже побежала влага – кровь или пот, не знаю. Боль лишь подлила масла в огонь. Я потерял счёт времени, ощущениям, всему, кроме этого тела подо мной, вокруг меня, внутри меня.
Мы переворачивались, оказываясь то сверху, то снизу. Она сидела на мне, запрокинув голову, её тёмные волосы касались моих бёдер, а её лицо, искажённое наслаждением, в лунном свете казалось ликом древней богини. Я держал её за упругую попку, помогая, направляя, но Анна уже ни в чём не нуждалась. Она скакала на мне с безудержной яростью, и я мог только наблюдать, задыхаясь, как она находит своё удовольствие, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня в судорожных спазмах, как её крик, не слышимый снаружи благодаря артефакту, разрывает её губы.
Но это было только начало. Каждая кульминация, казалось, лишь разжигала в ней новый голод. Мы сходились снова и снова, как враги на поле боя, как союзники в древнем ритуале. На полу, у камина, прислонившись к холодной стене. Я поднимал её, и она обвивалась вокруг меня, и мы двигались в этом стремительном танце, где единственной музыкой было наше тяжёлое дыхание и стук сердец.
Она кричала в моё плечо, кусала его, чтобы заглушить свои вопли. Слёзы – от боли, от переизбытка чувств, от освобождения – текли по её щекам и смешивались с потом на моей коже. В её глазах не было ни стыда, ни сомнения. Только чистая, нефильтрованная жизнь, бьющая через край.
И когда финальная волна накрыла меня, вырывая из груди хриплый рёв, и я почувствовал, как её тело снова бьётся в конвульсиях экстаза, в последнем всполохе сознания я подумал, что мы не просто занялись любовью. Мы развязали стихию.
Тишина, последовавшая за бурей, была оглушительной.
Мы лежали на полу, на груде сброшенной одежды, не в силах пошевелиться. Наше дыхание постепенно выравнивалось. Артефакт всё ещё работал, и эта искусственная тишина казалась теперь не защитой, а продолжением нашего отдельного мира. Я чувствовал, как бьётся её сердце у меня под ребром – часто, как у пойманной птицы.
  
Она первой нарушила молчание.
– Вот и всё? – её голос был хриплым от криков, но в нём звучала шаловливая нотка.