Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Её лицо. Оно было так близко, что я видел каждую черточку на её идеальной, бледной коже, каждую ресницу, каждый мельчайший след рассыпанных румян на скулах. Но это было не её лицо. Не лицо Софии. Это была маска. Маска чистейшей, нечеловеческой ярости. Её синие глаза, обычно такие ясные, теперь были тёмными, почти чёрными, расширенные зрачки поглощали весь свет из тусклого вагонного купе. В них не было ни капли разума, только первобытная, хищная одержимость.
  
Её пальцы, тонкие, изящные, всегда казавшиеся такими хрупкими, впились мне в горло с силой стальных тисков.
Больно! Кажется, мои кости захрустели. Я хрипел, пытаясь втянуть хоть глоток этого спёртого, пропахшего злостью и её духами воздуха, но ничего не выходило. Я держал её за запястья, пытаясь оторвать, но её хватка была невероятной. Она вся, каждым мускулом, была направлена на одно — сжать.
Мы скатились на пол узкого купе, она сверху, оседлав меня, её колени впились мне в бока. Её белое летнее платье, легкое и воздушное, теперь было испачкано грязью с моих ботинок, собралось вокруг её бёдер. Какая-то безумная, извращённая пародия на близость.
— Никому! — прошипела она, и её голос, всегда сладкий и мелодичный, был низким, хриплым, как у чужака. Слюна брызнула мне в лицо. — Слышишь? Никому ты не нужен! Только я! Только я тебя вижу! Только я! И если не мне… То никому!
Она вдавила пальцы глубже. В глазах потемнело. Искры стали ярче, плясали уже не по краям, а в центре зрения, сливаясь в ослепительное белое пятно. Где-то на периферии сознания регистрировались ощущения: тряска вагона, скрежет колёс по стыкам рельсов, чужая музыка из колонки за стенкой. Мир, живший своей жизнью, пока она выжимала из меня мою.
Мои руки ослабевали. Отчаянные рывки сменились судорожными подёргиваниями. Тело, тренированное для боя, парадоксальным образом предавало меня. Оно отключалось, следуя древней программе: нет воздуха, нет и жизни. В голове, за шумом и ярким светом, клубились обрывки мыслей. Неужели вот так? Конченый мажор, задушенный сводной сестрой в купе элитного вагона? Ирония… Левчик… Только не смей смеяться… Ника… прости…
И в этот миг, когда белое пятно уже готово было поглотить всё, мир дрогнул.
Сначала это была просто более сильная, чем обычно, вибрация. Потом — глухой, тяжёлый удар снизу, будто поезд переехал что-то огромное и неживое.
София на мгновение замерла, её безумный взгляд дрогнул, отвлекаясь. Я почувствовал, как её хватка на долю секунды ослабла, и судорожно, всем существом, потянул воздух в лёгкие. Он ворвался туда, обжигая и спасая.
А потом раскрылся ад.
Звук пришёл вторым. Первым был свет. Ослепительная, всепоглощающая вспышка чистого белого цвета, которая прожигала веки и выжигала изображение из сетчатки. Она пришла одновременно отовсюду. И сразу за ней — Грохот. Не звук, а физическая сила, воплощённая в волне давления. Она ударила по вагону, как кулак гиганта.
Всё вокруг перестало иметь значение. Её пальцы на моём горле, моё тело, пол, потолок — всё превратилось в хаос.
Стены купе — толстые перегородки, защищенные магией и металлом, — вздулись, как картон, и разлетелись на куски. Зеркало на стене взорвалось, осыпая нас дождём осколков стекла. Наши тела — вернее, то сплетённое в смертельной схватке месиво, которым мы стали — оторвалось от пола и полетело. Нет, не полетело. Нас швырнуло.
Софию сорвало с меня, её крик — полный уже не ярости, а чистого, животного ужаса — слился с рёвом разрывающегося металла.
Я ударился о что-то мягкое и тут же о твёрдое — вероятно, о верхнюю полку, а затем о стену. Мир перевернулся. Буквально.
Вагон больше не катился по рельсам. Он кувыркался. Медленно, с огромной, неумолимой гравитационной силой. Я воспринимал реальность какими-то обрывками: замечал краем глаза люстру, вращающуюся в воздухе, чемодан, пролетающий мимо, как снаряд, окно, в котором мелькало небо, затем земля, затем снова небо — и всё это было залито багровым светом пожара извне.
Удары сыпались один за другим. Каждый новый переворот вагона отбрасывал меня, как тряпичную куклу, ударяя о новые выступы, осколки, обломки. Что-то тяжёлое и острое впилось мне в бок. Горячая жидкость — кровь — обожгла кожу. В ушах, поверх оглушительного рёва катастрофы, стоял тонкий, пронзительный звон.
В этом хаосе мелькнуло лицо Софии. Всего на долю секунды. Она парила в воздухе в центре разрушенного купе, её белое платье развевалось вокруг, как крылья раненой птицы. Глаза были широко раскрыты, в них не было ни ярости, ни ненависти — только абсолютное, детское недоумение. Потом движущаяся стена развороченного металла пронеслась между нами, и её не стало видно.
Последнее, что я осознал перед тем, как тьма, наконец, накрыла меня с головой, было ощущение. Ощущение невесомости, за которой последовал удар такой чудовищной силы, что все кости в теле, казалось, сложились в гармошку. Треснуло что-то важное внутри, в груди. Затем холод. Резкий, пронизывающий холод ночного воздуха, ворвавшегося в развороченный саркофаг вагона.
И тишина. Не настоящая, а внутренняя. Оглушительная, бархатная, милосердная тишина, в которой не было ни рук сестры на моем горле, ни лязга металла, ни звука собственного вопля…
Такой вот Вовчик прилетит вам на стену за наградки.
  
Глава 18
 
Ух, что ж так больно-то⁈ Голова раскалывается, по лицу что-то течет. Надеюсь, не мозги, ну, или хотя бы не мои…
Веки, кажется, налились свинцовой тяжестью, но понять, что вообще вокруг происходит, необходимо, поэтому делаю усилие и открываю глаза.
Вокруг полумрак, рядом тело. На ощупь — Софа. Дышит или нет? При отсутствии света сразу и не понять. Хотя, пофиг — она ж меня убить хотела! Душила. Поэтому не буду ее спасать. Излишний гуманизм ведет к преждевременной смерти.
Так, а вообще что со мной? Лежу, кажется, на… потолке⁈ А, понятно, это вагон перевернутый. Слышу крики и даже стрельбу.
Неужели на нас напали? И кто это, интересно, на такое решился в самом центре империи? Их же потом поймают и будут трогать раскаленным железом за всякие нежные места…
Но это будет потом, а сейчас главное не помереть, уже и не знаю, в который раз.
Надо попробовать выбраться через разбитое окно, потому как появляться в самом вагоне может быть опасно. Сначала пойму, что и как, а потом помогать буду. Наверное. Но это не точно.
Ползком попытался продвинуться вперед, минуя тело сестры. Хм, теплое. Еще не остыло, что ль? Прижал руку к груди, исключительно для проверки, бьется ли сердце.
— Не смей лапать меня, — прохрипела та.
Вот блин, жива! А я-то надеялся… Ну и ладно.
— Больно надо. Просто проверил на реакцию. Ты, в общем, лежи. А я пошел.
— Куда?
— Куда-то туда и желательно подальше отсюда. Герои дохнут первыми, если ты не знала. А ты оставайся, тут безопасно. Стань героиней. Всех нагни и получишь медаль. Красивую и блестящую. Надеюсь, посмертно.
— Я с тобой!
— Нифига! Ты меня убить хотела, самка озабоченная. Так что мне налево, тебе направо, ну, и до свидания.
Я пополз мимо, но не тут-то было. Ее рука вцепилась в мою ногу, как оголодавшая собака в кусок мяса, и явно не собиралась отпускать.
— Я тебя сейчас пну! — зашипел я, дергая ногой, но кто б меня слушал.
Со мной она, ага. Да как же. Просто в себя уже пришла и поверила в свои силы. Поэтому, быстро подтянувшись, Софа скользким угрем обогнула меня и первая выскользнула в окно.
Ее резкий, удаляющийся крик был музыкой для моих ушей. А вот не хрен лезть вперед и не смотреть под ноги. Мы ж под откос, судя по всему, рухнули, раз вагон перевернулся. И не факт, что до самого дна докатились.
  
Интересно, а шею она себе сломать может таким образом? Ну, чисто теоретически?
— Вылезай, подлый трус, — раздался ее хриплый голос, похоронивший все мои надежды.