Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Я понёс её наверх, по скрипящим деревянным ступеням. Наверху была одна комната — спальня с огромной, широкой кроватью под скошенным потолком. Я опустил её на край, и она откинулась на локти, смотря на меня снизу вверх, грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью футболки. Её глаза горели в полумраке, который нарушал только слабый свет снизу.
Я стоял над ней, сбрасывая с себя куртку, потом рубашку. Воздух коснулся кожи, но холодным не показался — всё моё тело пылало. Я видел, как её взгляд скользнул по моим плечам, груди, животу, и в нём не было стеснения, только жадное, пытливое любопытство и тот самый огонь.
  
— Покажи мне, — выдохнула она. — Всё.
Я наклонился, снова целуя её, но теперь медленнее, глубже, вкладывая в поцелуй всю нежность, на которую был способен в этом море ярости желания. Мои руки скользнули под её футболку, нащупали тёплую, бархатистую кожу её спины. Она выгнулась навстречу, тихо застонав, когда мои пальцы нашли застёжку её бюстгальтера. Щелчок прозвучал громко, как выстрел. Я стянул с неё футболку, отбросил в сторону. Она лежала передо мной в одном простом белом бюстгальтере, и её кожа в сумраке казалась фосфоресцирующей, живой.
Я опустился перед ней на колени, целуя её живот, чувствуя, как мышцы под кожей вздрагивают от каждого прикосновения. Мои губы двигались вверх, к рёбрам, к краешку ее бюстгальтера… Я почувствовал, как она замерла в предвкушении, затаив дыхание. Потом я освободил её грудь от чашечек лифчика.
Она была совершенна. Небольшая, упругая, с тёмными, налитыми возбуждением сосками. Я обхватил её одной ладонью, ощущая, как сердце бьётся прямо под тонкой кожей, и приник губами к другой.
Она вскрикнула — резко, громко, и её руки вцепились мне в волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее. Её тело извивалось под моими ласками, она мурлыкала, стонала, шептала моё имя, и каждый звук был уговором, мольбой, приказом.
Мне было мало. Я хотел всего. Я расстегнул её джинсы, стянул их вместе с трусиками в один быстрый, неловкий рывок. Она помогла мне, приподнимая бёдра, и на миг обнажилась передо мной полностью — тонкая, изящная, с плавными изгибами, влажная и готовая. Воздух в комнате казался густым от нашего общего жара.
Я сбросил с себя остатки одежды и снова оказался над ней. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых не было ни капли невинности в привычном смысле. Была чистая, всесжигающая страсть, доверие и отчаянная смелость.
— Ты готова? — прошептал я, и мой голос самому себе показался чужим, искаженным желанием.
— Да, — ответила она просто, и этого было достаточно. — Да, родной. Пожалуйста.
Я вошёл в неё медленно, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её тело принимает меня, обволакивает плотным, невероятно горячим влажным шёлком. Её лицо исказила гримаса — не боли, а крайнего, почти невыносимого ощущения. Она закусила губу, и из её глаз покатились слёзы, но она не отворачивалась, смотря прямо на меня.
— Всё хорошо? — я замер, боясь пошевелиться.
— Да… это… так много… — она выдохнула, и её руки потянулись к моей спине, впиваясь ногтями. — Не останавливайся.
И я не стал. Я начал двигаться. Сначала осторожно, потом, чувствуя, как её тело откликается, раскрывается, принимает ритм, — быстрее, глубже, жёстче. Её ноги обвились вокруг моих бёдер, пятки впились мне в ягодицы, подтягивая меня ближе, глубже с каждым толчком. Звуки, которые она издавала, сводили с ума: тихие стоны перерастали в прерывистые крики, потом в рычание, когда она, потеряв всякий стыд, требовала ещё, требовала сильнее.
Мы забыли обо всём. О времени, о месте, о прошлом и будущем. Существовало только это: скрип кровати, шумное дыхание, хлюпающие, влажные звуки нашего соединения, запах наших тел — солёный, пряный, животный.
Я целовал её рот, её шею, её грудь, я пил её звуки, её слёзы, её страсть. Она отвечала мне с такой же дикой отдачей, царапая мне спину, кусая мне плечо, прижимаясь к моей груди так, будто хотела раствориться.
Мы меняли позы с какой-то отчаянной, ненасытной жадностью. Я перевернул её на живот, и она встала на колени, выгнув спину, откинув голову, её светлые волосы прилипли к влажной шее. Вид её сзади, её узкая спина, покатые бёдра, вся отдающаяся, вся открытая, заставил меня застонать. Я вошёл в неё снова, и на этот раз это было ещё глубже, ещё интенсивнее. Она кричала в подушку, её тело сотрясалось в конвульсиях наслаждения, но она не просила остановиться. Она толкалась назад навстречу каждому моему движению.
Потом она оказалась сверху, оседлав меня, её глаза были закрыты, лицо искажено экстазом. Она двигалась, как в трансе, наклоняясь, чтобы целовать меня, её груди касались моей груди, её волосы падали мне на лицо пахнущим электричеством занавесом. Я держал её за бёдра, помогая, направляя, чувствуя, как внутри меня нарастает невыносимое, огненное давление.
Мы падали, мы взлетали. Мы были единым организмом, одной пульсирующей нервной системой. Каждый нерв, каждая клетка наших тел кричала в унисон. Я перевернул её снова на спину, закинул её ноги себе на плечи и вошёл так глубоко, как только мог. Её крик сорвался с губ, нечеловеческий, раздирающий. Тело выгнулось дугой, напряглось, и я почувствовал, как её внутренности сжались вокруг меня в серии судорожных, невероятно сильных спазмов. Это подтолкнуло и меня через край.
Из моей груди вырвался рёв, заглушённый её криком. Мир взорвался белым, ослепительным светом, потом схлопнулся в точку, где не было ничего, кроме ощущения её тела, её тепла, её судорожных объятий. Я рухнул на неё, стараясь перенести вес на локти, но сил не было. Мы лежали, сплетённые, залитые потом, оба дрожащие, оба неспособные вымолвить слово.
Тишина вернулась, но теперь она была другой — густой, насыщенной, звонкой от отзвуков только что отгремевшей бури. Я чувствовал, как её сердце колотится о мою грудь, как бьётся её пульс в том месте, где мы ещё были соединены. Она лежала неподвижно, её руки бессильно обвисли вокруг меня, пальцы всё ещё вцепились в мою кожу.
Постепенно дыхание начало выравниваться. Шум в ушах стих. Я медленно, с невероятным усилием, оторвался от неё и перевернулся на спину рядом. Холодный воздух коснулся горячей кожи, заставив нас обоих вздрогнуть.
Мы лежали рядом, не касаясь друг друга, глядя в потолок, в темноту, где плавали цветные пятна. Прошла минута. Две. Жар медленно отступал, оставляя после себя приятную, глубокую мышечную усталость и абсолютную, оглушительную пустоту в голове.
Я повернул голову. Она тоже повернулась. Наши глаза встретились в полумраке. Её лицо было мокрым от слёз и пота, губы распухшими от поцелуев, волосы — безумным светлым ореолом на подушке. И она улыбалась. Маленькой, дрожащей, невероятно уязвимой и в то же время торжествующей улыбкой.
Я протянул руку, и она вложила в неё свою. Пальцы переплелись, влажные, липкие, но сильные.
Никто не говорил ни слова. Слова всё ещё были где-то далеко, за пределами этого кокона из тишины, тепла и запаха нашего соития. Мы просто лежали и дышали, чувствуя, как наши тела постепенно приходят в себя, как пульс замедляется, как мир за стенами этого домика — со всеми его опасностями, обязательствами, страхами — не просто отдалился. Он перестал существовать.
— Это было… — спустя мгновенье, а может быть, годы прошептала она, — очень круто.
— Ты очень приуменьшила, — ответил я. — Прямо сильно. Не помню, чтобы у меня хоть раз было что-то подобное.
— Льстец, — чуть сжала она мою ладонь. — Но мне приятно.
— Ни разу не он. Правду, как на исповеди, говорю. Была б моя воля, вообще бы с тебя не слезал.
  
— Это взаимное ощущение, — улыбнулась она. — Никогда не думала, что первый раз может быть настолько приятным. Да к тому же с человеком, который тебе реально нравится. Отец как-то дал мне обещание, что я сама выберу себе мужа — надеюсь, он не изменил своего решения.
— А чем ему Романов может не угодить?
— Это расценивать как предложение? — лукаво посмотрела она на меня.