Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Ладно, решать проблемы буду по мере их поступления. Кстати, о поступлении — раз уж решил бунтовать, то лучше это делать так, чтобы все видели, но сделать ничего не смогли. Поэтому я, недолго думая (потому как долго — не мое), решил отметить свое возвращение домой. Как? Да просто все — звонок Левчику, братьям Меньшиковым, Юрке Долгорукому, а после Веронике… Та была в шоке. Но обещалась быть.
  
Набрал Саше — его из дома пока не выпускали, но ради такого дела сделали исключение. Ну, и нашел контакт Наташи — в этом Левчик помог, он читал личные дела и дал ее номер. Та меня сначала не узнала, потом явно обрадовалась и тоже собиралась быть.
Так что через два часа наша шумная компания оккупировала задний двор, где была большая беседка, стоял мангал, гремела музыка, нарушая привычный покой поместья Романовых.
С учетом того, что тут собрались дети высшей аристократии, которая была в курсе всего, мы, не особо таясь, рассказали все, как было. Мои парни были удивлены, и мне даже показалось, что у Юрки в глазах мелькнула зависть. Ну да, такое приключение прошло мимо него. А то, что там можно было банально сдохнуть, его не интересовало.
Так что знакомство прошло на ура и под громкие одобрительные выкрики в честь нас, таких отважных и красивых. Ну, и куда ж без романтики — это уже Левчик слюни распустил сначала на Веронику, а потом, поняв, что с ней не светит (от меня плюсик ей в карму, ведь наследник престола всяко лучше и перспективней, чем его двоюродный брат), переключился на Наташу. Но и тут, к моему удивлению, познал радость встречи с птицей Обломинго. И с горя напился.
Я так и не понял, с чего вдруг Наташа решила идти на меня в атаку по всем фронтам. Скромненько, но верно, как ей, видимо, казалось. Правда, со стороны это лишь умиляло — куда ей до яростных атак все той же Вероники. Но она не сдавалась, явно решив, что я именно тот самый герой ее романа. К тому же успевший облапать ее и видевший ее трусики. То есть, по ее мнению, она теперь только моя и ничья больше.
Вывертам женского сознания я уже устал удивляться, поэтому пустил все на самотек. Завтра все равно надолго уеду, а там, глядишь, и забудется наше приключение, как страшный сон.
А вообще хорошо мы так сидели, душевно. Даже Бим и Бом, ну, то есть, братья Меньшиковы вели себя прилично и не приставали к дамам с неприличными предложениями. Впрочем, дамы как бы дали понять, что они мои, а это у нас в компании табу. И все было хорошо, и я уже подумывал показать Нике наш сад, а точней, его удаленные уголки, как вдруг приперлась София.
Нет, ну вот кто ее звал, спрашивается, а⁈ Я ж и место выбрал такое, чтобы не у всех на глазах, а эта… На запах, что ли, отреагировала?
Мои парни, как ее увидели, так сразу отодвинулись подальше, демонстрируя ей свою «любовь» и «уважение». А главное, желание удрать от нее куда подальше. Софочка нравится всем, но эти самые все предпочитают любить ее на расстоянии. И чем дальше она, тем сильней любовь.
А эта с невозмутимым видом уселась напротив, заточила шампур шашлыка и принялась с милой (!!!) улыбкой расспрашивать Нику и Наташу о том, что с нами произошло.
Я им и знаки делал, чтоб молчали, и даже за попки щипал, чтоб отвлеклись, но куда там… Девчонки всерьез решили, что ей интересны все подробности их переживаний, и стали активно делиться своим наболевшим. И это была большая ошибка…
  
Глава 15
 
Вечер был тёплым, томным, пропитанным ароматом цветущей сирени и дымком от мангала. В старой ажурной беседке в дальнем углу сада, увитой уже потемневшими от сумерек глициниями, царило, на первый взгляд, идиллическое спокойствие. На столе, накрытом простой клетчатой скатертью, стояли тарелки с нарезанными овощами, соусами, половинки лимонов. В центре, как языческое божество, дымился мангал, где на шампурах шипели и потрескивали куски маринованной свинины, от которых шел такой умопомрачительный запах, что слюнки текли. Из колонки, пристроенной на скамейке, лилась негромкая, меланхоличная блюз-рок гитара, заполняя паузы между голосами.
Я сидел на плетёном кресле, отодвинувшись в тень, и старался раствориться в этой картине. В руке крутил банку с холодным пивом, ощущая, как конденсат стекает мне на пальцы. Но наслаждения от вечера не было. Только тягучая, знакомая тревога, что скручивалась в животе холодным узлом.
Потому что прямо напротив меня на резной скамье сидела София. Змея, что приползла на тепло нашей компании. Она откинулась на спинку, подставив лицо последним лучам заходящего солнца, и казалась воплощением безмятежности. Лёгкое платье песочного цвета, идиотская соломенная шляпка, заброшенная на спинку. Она улыбалась, кивала, её глаза, большие и синие, как незабудки, были полны живого, сочувствующего интереса. Картинка совершенства. Доброй, милой, старшей сестры, которая так рада видеть брата и его друзей.
И это был отвратительный, но мастерски исполненный спектакль.
Ника, рассевшись на ступеньках беседки, с жаром жестикулировала, держа в одной руке шпажку с почти остывшим шашлыком. Её голос, низкий и взволнованный, резал вечерний воздух:
— … и вот мы уже в этом тупике, Соф, понимаешь? Воздух выжжен, в ушах звенит, а эти твари ломятся в дверь! И тут Вовчик — он просто встаёт перед нами. Весь в пыли, на лбу кровь, а смотрит так… спокойно. Холодно. Как будто не на волосок от смерти, а на тренировке. «Целимся в голову, — говорит, — экономим патроны. Ника, левый фланг. Саша, прикрой Наташу».
Наташа, сидевшая недалеко от меня на скамейке, поджав под себя ноги, вздрагивала при особо ярких моментах. Её глаза, огромные и тёмные в сгущающихся сумерках, смотрели то на Нику, то украдкой на меня. В них читалось не просто воспоминание о страхе, а какое-то новое, глубокое чувство — смесь благодарности, восхищения и чего-то ещё, более личного.
— Он нас всех заслонил, — тихо, но чётко вставила она, когда Ника сделала паузу, чтобы глотнуть сока. — Когда тот маг с огнём… Вовчик просто оттолкнул меня за себя. Сам остался под прицелом. Я даже… я даже чувствовала жар на спине.
Она говорила это с такой пронзительной искренностью, что у меня сводило скулы. Каждое её слово, каждый взгляд, полный этого тёплого света, был очередным гвоздем в крышку моего эмоционального гроба здесь и сейчас.
София слушала, подперев ладонью подбородок. Её губы были слегка приоткрыты в милом, участливом удивлении. Она ахнула в нужный момент, когда Ника описала, как мы чуть не сгорели заживо.
— Боже правый, — проговорила она, и её голосок, сладкий и мелодичный, был идеально настроен. — Я просто… мурашки по коже. Вовчик, родной, да как ты вообще решился на такое? Это же чистое безумие!
Она посмотрела на меня. Её взгляд был тёплым, влажным, полным сестринской заботы. И абсолютно лживым. Я знал этот взгляд. Я изучал его с детства. Под этой влажной плёнкой «заботы» таился лёд. И я видел, как этот лёд сейчас трескается от внутреннего давления.
Потому что её взгляд, скользнув по Наташе, которая сидела ко мне ближе, чем того требовала простая вежливость, на секунду задержался. Уловил, как Наташа непроизвольно поправила край моей легкой ветровки, лежавшей на скамейке между нами. Поймал, как Ника, увлечённая рассказом, ловила мой взгляд, ища подтверждения или одобрения. И в глубине этих синих, «незабудочных» глаз что-то ёкнуло. Что-то тёмное и стремительное, как удар скорпиона.
Она ненавидела это. Ненавидела их внимание ко мне. Ненавидела тот свет, что зажигался в их глазах при упоминании моего имени. Эта ненависть была старой, знакомой, идущей из глубины детства, где я был нежеланным пришельцем, занявшим часть её мира. Но сейчас к старой ненависти примешивалось что-то новое, острое, невыносимое — ревность. Даже признаться себе в этом она не могла, маскируя её под презрение, под брезгливость: «Как эти простенькие девчонки могут так смотреть на это ничтожество?»
  
— Да брось, Соф, — я попытался отмахнуться, мой голос прозвучал неестественно грубовато. — Просто ситуация была. Любой бы так поступил.