Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Она кивнула, один резкий кивок. Больше слов не было. Мы стали двумя шестеренками одного механизма.
Я указал ей на позицию у двери, сам отступил в тень напротив, прикрывая ее с фланга и держа в поле зрения темный коридор, откуда мог вернуться четвертый.
Ника прислушалась на секунду, положила ладонь на холодную ручку двери. Дверь была не заперта — самоуверенность или безалаберность. Преступление.
  
Она ворвалась внутрь одним стремительным движением, как тень, сорвавшаяся с цепи.
Я мельком увидел комнату: стол, заваленный остатками еды, две незастеленные койки, два крупных мужика в такой же камуфляжной форме. Один сидел на стуле, закинув ноги на стол, другой стоял у небольшой раковины. На их лицах застыли выражения тупого удивления, которое не успело перерасти в что-то большее.
Раздалось два звука. Не выстрелов в привычном понимании. Два глухих, влажных хлопка, словно лопнули перезрелые плоды. «Пиу», «пиу». И два всполоха синего света, коротких и ярких, ярко подсветивших на миг искаженные гримасы, летящие брызги и падающие тела. Артефактный пистолет не стрелял пулями в привычном понимании. Он выпускал сгустки кинетической силы, заключенные в оболочку размером с горошину, способные проломить бетон. Что уж говорить о костях черепа.
Тишина. Только тяжелое дыхание Ники и звук чего-то жидкого, капающего со стола на пол.
Она вышла из комнаты. Лицо было абсолютно спокойным, только ноздри слегка раздувались. В руках пистолет дымился легким, едким паром — побочный эффект работы артефакта.
— Чисто, — произнесла она, и голос ее был ровным, металлическим.
— Хорошо, — сказал я. — Теперь мой. Жди здесь. Если появится четвертый — вали его без раздумий.
Она заняла позицию у двери, прикрывая мою спину. Я двинулся в сторону одинокой двери в конце коридора, откуда лился желтоватый свет из щели под полотном. В руке у меня теперь был обычный, стальной пистолет «Гроза-17» — тоже тяжелый, но надежный, без сюрпризов, забранный у охранников и сменивший ПК. Магия — магией, но классика никогда не подводит, если за ней ухаживать. А они ухаживали.
Дверь была приоткрыта на сантиметр. Я прильнул к щели.
Комната охранника. Тесная, заставленная железными стеллажами с папками и коробками. В центре — стол под пятном света от тусклой, пыльной лампы на длинном шнуре. За столом сидел мужчина, не молодой, с проседью в коротко стриженных волосах. На нем была та же форма, но снятая куртка висела на спинке стула. Он сидел, склонившись над развернутой газетой, подслеповато щурясь и шевеля губами, будто читая про себя.
На столе рядом — остывшая кружка с чаем и бутерброд, обернутый в промасленную бумагу. Руки его были свободны. «Нода» висела на крючке на стене, в двух шагах от него.
Идеальная мишень. И идеальная ловушка для жалости. В этой картине не было ничего от тюремщика. Только усталость, возраст и желание провести смену в тишине за чтением.
Я отбросил жалость. Она сгорела в том же холодном пламени, что и всё остальное. Этот человек охранял тех, кого мы пришли освобождать. Его спокойствие было куплено чужим страхом.
Я толкнул дверь плечом, вошел внутрь, поднял «Грозу» в линии руки-глаз. Прицел лег на висок читающего человека.
— Руки на стол! Не двигаться! — скомандовал я ровным, негромким, но не терпящим возражений голосом.
Он вздрогнул так, что газета зашелестела. Его голова медленно, невероятно медленно стала поворачиваться ко мне. В глазах сначала не было страха. Первым делом — раздражение, будто его отвлекли от важного дела. Потом — осознание. И лишь после густо, как масло, поплыл животный, чистый ужас. Его рот беззвучно открылся.
— Я сказал, руки на стол! — повторил я, и мой палец начал плавно нажимать спуск.
Он попытался вскочить. Инстинкт. Глупый, смертельный инстинкт. Его руки рванулись не на стол, а в сторону, к стене, где висела «нода».
Мой палец завершил движение.
Щелчок.
Сухой, бесплодный, пустой щелчок. Осечка.
Время не замедлилось. Оно взорвалось. Звук щелчка прозвучал в тишине комнаты громче любого выстрела. Ужас в глазах охранника сменился дикой, невероятной надеждой. Его движение стало резким, он уже вскакивал, рука тянулась к оружию на стене, рот открывался для крика.
У меня не было времени на вторую попытку, на перезарядку, на раздумья. Мыслей не было. Было только тело, тренированное годами, и ситуация, требующая решения.
Я не стал бросаться на него. Дистанция была слишком велика. Вместо этого моя правая рука, все еще сжимающая «Грозу», совершила короткое, хлесткое движение от плеча. Я не бросил пистолет. Метнул его изо всех сил. Тяжелая стальная болванка весом под килограмм, летящая с силой отчаяния и точностью ярости.
Он опоздал на одну десятую секунды. Его пальцы уже касались приклада «ноды», когда стальная рукоять «Грозы» с глухим, костяным стуком встретилась с его левым виском. Не со звоном, а именно с тем самым, страшным, влажным стуком, когда нечто твердое встречается с хрупким и живым.
Охранник издал короткий, всхлипывающий выдох «у-уф», его глаза закатились, показывая белки, и он рухнул на пол, как подкошенный, зацепив и опрокинув стул. Газета медленно спланировала на него сверху.
Я был уже рядом. Он лежал без сознания, дыхание хриплое, прерывистое. Из виска сочилась тонкая струйка крови. Я нащупал пульс на шее — сильный, частый. Контузия, возможно, трещина. Но жив.
Быстро, автоматически, я сдернул с него поясной ремень — толстый, кожаный. Перевернул на живот, резко заломил руки за спину и скрутил кисти ремнем намертво неразъемным узлом. Проверил карманы — ключи, связка, на каждом бирка с номером. И коммуникатор — все же есть связь с теми, кто сидит снаружи. Я раздавил его каблуком.
Только тогда позволил себе выдохнуть. Руки слегка дрожали от выброса адреналина. Поднял свой пистолет, отщелкнул магазин, извлек патрон с осечкой — капсюль был пробит глубоко, но не сработал. Бракованный. Просто бракованный патрон. Ирония судьбы, стоившая бы мне жизни, если бы я оказался хоть на секунду медленнее.
Я вставил новый патрон из запасного магазина, дослал его в патронник и сунул «Грозу» обратно в кобуру. Потом поднял с крючка «ноду» охранника и сломал ее о стену, выбросив обломки в угол.
В дверях появилась Ника. Она окинула взглядом комнату, связанного охранника, меня.
— Не слышала выстрела? — тихо спросила она, заметив мое выражение и разбитый коммуникатор на полу.
— Бракованный патрон, — коротко ответил я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Неважно. Ты готова?
Она кивнула, держа свой артефактный пистолет наготове.
— Тогда идем. Ключи у меня. Мы видели их на пульте — камеры семь и восемь. Девушка и парень. Охраны больше, судя по всему, нет — тот у дверей, как я думаю, и был тем, кого мы видели ранее. Или нет. Я что-то запутался. В общем, идем к пленникам. Находим, освобождаем. Потом пообщаемся с этим, если не подохнет.
— Почему этого не убил?
— Нужна информация. Потом допросим.
Мы вышли обратно в коридор, в эту давящую, враждебную тишину, теперь уже нарушаемую только нашим дыханием и далеким, непонятным скрежетом в системах здания. Я шел первым, сжимая в руке холодную связку ключей, каждый из которых мог вести к свободе, а мог — в тупик. Но мы уже сделали самое страшное. Теперь нужно было завершить начатое.
Впереди скрипнула очередная дверь — я не стал разбираться, кто там. Вскинул пистолет, и грохот выстрела разорвал тишину коридора. На этот раз оружие не подвело, и две пули точно вошли в тело вылезшего — все-таки их пять! — охранника. Он даже понять ничего не успел, как отправился на встречу с богами.
  
Жалости к нему я не испытывал. Меня по-прежнему накрывало и, похоже, намечался очередной приступ. Мысли начали путаться, помещение плыть.
— Ника, кажется, опять начинается, — прохрипел я, прислонившись к стене и тяжело дыша.
— У тебя зрачки ведут себя, как бешеные — то сужаются, то расширяются, — подтвердила она, посмотрев мне в лицо.