Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Направление, откуда шли на нас волки, было понятно – они неслись вперед, подбадривая себя воем, и ни о какой тактике и понятия не имели.
Я, как самый глу… в смысле, храбрый и сильный, вышел вперед, являя собой образ героический и местами даже красивый. Поза, в которой я замер, уж точно хорошо бы смотрелась на обложке какого‑нибудь женского журнала – меч в руке, спина прямая, взгляд устремлен в даль… Ну чем не влажная мечта всех дам?
  
Стая вынырнула из марева, и я наконец увидел их вблизи.
Два метра в холке. Шерсть – серая, свалявшаяся, с проплешинами, сквозь которые виднелась темная, будто дубленая кожа. Морды – вытянутые, с челюстями, что раскрывались явно шире, чем положено природой. Глаза без зрачков, желтые, горящие даже при свете солнца. Они, увидев цель, неслись уже молча, только песок шуршал под их когтями, и это было страшнее любого воя.
– Тридцать… тридцать пять… – нервно бормотал кто‑то рядом.
– Не считай, – оборвал я. – Бей.
Первый волк прыгнул, целя в парня с автоматом. Тот выстрелил – очередь вошла зверю в грудь, но даже не задержала. Волк рухнул на него, и я услышал хруст костей и крик, оборвавшийся на полуслове.
– Держать строй! – заорал я, бросаясь вперед.
Меч вошел волку в бок. Лезвие скользнуло по шкуре, как по металлу, но я вложил силу – всю, что была, и клинок пробил плоть.
Волк взвизгнул, развернулся ко мне, и я увидел его пасть вблизи – ряды желтых зубов, каждый размером с палец, и черную пустоту глотки.
Я рубанул снова, по морде. Меч рассек губу, выбил клыки, и волк отшатнулся. Но на его место уже лезли другие.
– Не отступать! – орал Нахир где‑то справа. – Держать круг!
Я рубил. Бил, колол, уворачивался. Волки атаковали со всех сторон, их было слишком много, они не чувствовали боли, не боялись смерти. Убитый падал, но остальные перепрыгивали через него и снова бросались на нас.
Краем глаза я видел, как погонщик слева от меня взмахнул саблей и тут же упал – волк сбил его с ног и вцепился в горло. Кровь хлестнула фонтаном, и я понял – еще немного, и нас загрызут вот так же.
– В круг! – крикнул я. – Все в круг, спинами друг к другу!
Мы сбились плотнее, прикрывая женщин и детей, которые жались к верблюдам. Теперь нас осталось девять. Потом восемь – еще один погонщик упал, разрубленный почти пополам.
Я бил и бил. Меч в руках стал продолжением тела, я не думал, не рассчитывал удары – просто рубил, колол, отбрасывал тварей ногами. Волки рычали, визжали, но не отступали.
– Господин! – крикнул кто‑то сзади.
Я обернулся – волк прорвался к центру, к женщинам. Огромный, старый, с белой мордой, он тянулся к девочке лет десяти, которая застыла от ужаса. Как она оказалась тут? Не успела убежать?
Я прыгнул. Не думая, не целясь – просто прыгнул, вложив в прыжок весь эфир, который оставался. Меч вошел волку в загривок, пробил шкуру, хребет, вышел снизу. Тварь рухнула, придавив меня тушей. Я выполз из‑под нее, тяжело дыша, и увидел глаза девочки – огромные, черные, полные слез.
– Назад, – сказал я. – К верблюдам. Быстро.
Она побежала. Я поднялся и снова встал в строй.
Время потеряло смысл. Остался только свист стали, визг зверей, хриплое дыхание людей. Я перестал считать убитых волков – их было слишком много. Перестал считать убитых людей – было страшно. Просто рубил, пока могли руки.
– Нахир! – крикнул я.
– Здесь, господин!
– Много их еще?
– Не знаю!
Я видел, как он рубится – караванщик держался молодцом, его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы на мордах волков. Рядом с ним упал еще один погонщик – молодой парень, которого я запомнил по утреннему привалу. Он улыбался тогда, собирая палатку.
Сейчас он лежал с разорванным горлом и смотрел в небо пустыми глазами.
– Твари! – заорал я и бросился в самую гущу.
Я рубил направо и налево, не глядя, не слушая, просто пробивая себе дорогу через тела. Волки кусали меня, рвали одежду, царапали кожу, но эфир еще держал – не давал умереть, затягивал раны, толкал вперед.
– Господин, назад! – услышал я крик Нахира.
Но я не мог отступать. Я должен был убить их всех.
В центре стаи стоял вожак. Белый, огромный, с красными глазами, он не участвовал в битве – просто смотрел, как гибнут его подчиненные. Я рванул к нему, расталкивая волков, как кегли.
Вожак заметил меня. Повернул голову, оскалился.
– Иди сюда, – прохрипел я. – Иди к папочке. Кушать подано.
Он прыгнул.
Мы столкнулись в воздухе. Его когти полоснули по груди, мои руки вцепились в шкуру. Мы покатились по песку, рыча, кусаясь, убивая друг друга. Я всадил кинжал ему в глаз – он взвыл, попытался стряхнуть меня, но я держался. Второй глаз – еще один удар. Вожак забился, рухнул, придавив меня тушей.
Я лежал под ним и смотрел в небо. Надо мной сражались – волки добивали людей, люди добивали волков. Я не мог пошевелиться – слишком тяжелым оказался вожак.
– Нахир! – позвал я. Голос вышел хриплым, слабым.
– Господин!
Его руки ухватили меня, потащили из‑под туши. Я выполз, встал на четвереньки, потом поднялся.
Волки отступали. Те, кто остался в живых, пятились, огрызаясь, но уже без прежней ярости. Вожак был мертв, и это стало переломным моментом в бою.
– Не отпускайте! – заорал я. – Добить!
Мы бросились следом. Рубили убегающих, не давая уйти. Я помню, как гнался за одним – большим, серым, с рваным ухом – и рубил, пока он не упал.
Потом тишина.
Я стоял посреди поля, усеянного телами. Волки, люди, кровь, песок – всё смешалось в одну бурую массу. Рядом со мной стоял Нахир, тяжело дыша, опираясь на саблю.
– Сколько? – спросил я.
Он оглянулся на круг, где женщины уже выли над телами.
– Четверо, господин. Четверо наших. Еще трое сильно ранены.
Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Кожа была разодрана в нескольких местах, сквозь рваную одежду виднелись раны, которые уже начинали затягиваться.
– А волков?
– Все, господин. Тридцать семь штук.
Я кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось лечь и не вставать.
Но нельзя.
– Забираем тела, – сказал я. – И идем дальше.
Нахир посмотрел на меня с удивлением.
– Сейчас, господин? Люди еле стоят.
– Сейчас, – я мотнул головой в сторону, откуда пришли волки. – Там может быть еще. Если останемся, они придут на запах крови.
Он понял, кивнул и пошел к людям – отдавать приказы.
Я опустился на песок и закрыл глаза. Всего на минуту. Чтобы перевести дух.
Через полчаса караван снова двинулся в путь. Верблюды шли медленно, люди – еще медленнее. Четыре тела, завернутые в ткань, лежали на спинах животных, раненных тащили на волокушах. Рядом шли женщины, не плакали – выли, тихо, протяжно, как ветер в пустыне.
Я плелся в хвосте, едва передвигая ноги. Эфир почти кончился, раны болели, голова кружилась. Рядом шел Нахир – молча, глядя под ноги.
– Ты хорошо дрался, господин, – сказал он наконец.
– Ты тоже.
– Я старый. Мне не привыкать.
– А мне привыкать, – я усмехнулся. – Но, кажется, уже…
Мы шли дальше. Впереди, за барханами, ждал Кара Алхет. И стражи. И, может быть, звонок домой.
Если мы дойдем.
– Дойдем, господин, – сказал Нахир, будто прочитав мои мысли. – Обязательно дойдем. Боги видели, как мы дрались. Они помогут.
– Богам плевать, – ответил я. – Мы сами себе помощь.
Нахир ничего не сказал. Только кивнул и пошел быстрее, догоняя караван.
Я остался один в хвосте. Смотрел на следы, которые оставляли верблюды, и думал о доме. О магофоне в кольце. О том, что если я не успею, случится что‑то ужасное.
Что‑то уже случилось. Четверо людей простились с жизнью. Но мы шли дальше.
  
– Простите, ребята, – сказал я тихо. – Не уберег.
Ветер унес мои слова, смешал с песком и развеял над пустыней.
Четыре часа мы шли, едва передвигая ноги.
Четыре часа, которые растянулись в вечность. Песок, песок, песок – бесконечные барханы, которые сменяли друг друга, как кадры старого немого кино. Люди молчали. Даже женщины перестали выть – только всхлипывали иногда, глядя на тела, что покачивались на спинах верблюдов.