Улыбка гения
У дверей корниловского дома его встретил швейцар в ливрее и с поклоном распахнул высокую резную дверь, приглашая пройти внутрь. Взору Менделеева предстала большая мраморная лестница, устланная красной ковровой дорожкой и украшенная большими вазами с цветами. Швейцар принял у него пальто и шляпу и предложил подниматься наверх, где его поджидала хозяйка.
— Младшие господа в отъезде, так что будете дело иметь с самой Фелицитатой Васильевной, — пояснил он.
Менделеев поблагодарил и стал неспешно подниматься наверх, одновременно разглядывая акварельные рисунки, развешенные по стенам. На втором этаже дверь была открыта в большой зал с колоннами, в глубине которого виднелся рояль, а вдоль стен стояли диваны, судя по всему, местной работы.
Навстречу ему вышла невысокого роста женщина в капоре на голове, близкая ему по возрасту, но живые и умные глаза говорили о том, что возраст ей не помеха, а, скорее, наоборот, дает право и возможность разбираться в людях и руководить торговым домом, основанным когда-то ее мужем.
Дмитрий Иванович поклонился, приложился к руке хозяйки, протянутой ему навстречу, и, улыбнувшись, спросил:
— Не боитесь постороннего к себе в дом пускать?
В ответ услышал звонкий, почти девичий смех, а потом, закончив смеяться, Фелицитата Васильевна ответила:
— Знали бы вы, гость дорогой, с каким народом мне дела вести приходится, наверняка удивились бы. Тут тебе и прохиндеи разные, и политические, и уголовные, всяких хватает. А вот приличных людей встречать редко приходится.
— Но это как посмотреть, — попытался ей возразить Дмитрий Иванович, — мне тоже разный народец по жизни попадался, но иной каторжник, я уж политических не трогаю, десятка наших чиновников стоит. Вот тех действительно бояться надо, пока они вас до нитки не обобрали…
— Да что мы стоим, присаживайтесь, сейчас холодную закуску принесут, а попозже и горячее велю подавать. — И она громко крикнула в глубину зала: — Глафира, неси все, что положено.
Они сели в углу, где стоял небольшой столик, и Менделеев, чтоб как-то начать разговор, спросил:
— Пока по лестнице поднимался, занятные рисунки видел. Мне многие наши живописцы знакомы, а тут никак не мог определить, чьи работы.
Он заметил, что лицо хозяйки дома буквально расцвело от удовольствия, и она пояснила:
— То мой сынок старший, Иван Иванович, себя пробует. Он еще и музыку пишет. — Она кивнула в сторону рояля. — В кого пошел, не знаю. Но я не против. С коммерческими делами пока сама справляюсь.
— Я слышал, у вас пароходство одно из самых больших в Сибири: и в Тюмени, и в Томске, и даже в Барнауле конторы имеются.
— Все так, то муж мой покойный начинал, а после его смерти на мои плечи все заботы легли. Не скажу, чтоб легко, но грех жаловаться, кой-какой доход имеем, а как дальше все повернется, одному Богу известно. — И она набожно перекрестилась на большую темную икону, висевшую на противоположной стене.
— Всегда говорил, что только сибирские женщины способны на такие подвиги. Ни в Европе, ни в Америке такого не встретишь. Да и в самой России большая редкость. Помнится, матушка моя, царство ей небесное, когда отец болеть начал, одна с фабричными управлялась и на нас времени хватало. Сама обеды варила, белье штопала, по судам ходила, когда мужики очередную жалобу на нее насылали…
— И не говорите, — подхватила хозяйка, — вреднючий народ у нас в Сибири подсобрался. Чуть чего, или губернатору, а то сразу в Петербург бумагу шлют. Это потому, что политических много и в городе, и по селам живут, они и мутят, учат не тому, чему надо. Взять того же Сыромятникова, он ведь из столицы сюда под надзор был сослан, но потом остепенился, делом занялся, человеком стал. А как вспомнить, что раньше творил, не верится, что умный человек мог такими делами заниматься.
Менделеев с удивлением слушал ее рассказ, потому как совсем недавно говорил с самим Сыромятниковым и никаких крамольных слов от него не слышал, а потому спросил:
— Это тот самый, у которого лесопилка на берегу?
— А то кто еще, он и есть, другого такого не найти, баламут и вертопрах.
— И что ж такого он творит, что вы о нем такой отзыв даете?
— А что вся нонешняя молодежь творит? — с готовностью подхватила, судя по всему, привычную для нее тему хозяйка дома. — В политику лезет, новых порядков хочет. Он, как в Тобольск вернулся, всех политических вокруг себя собрал, работу им дал. Мало того, газету выпускать начал, «Сибирский листок» назвал. Ладно, что не листовка. Вот и печатал там все, что на ум придет.
Менделеев слушал ее сетования и в душе усмехался, но виду не показывал, чтоб тоже не попасть в число вольнодумцев, и прикидывал, куда бы направить разговор, чтоб избежать опасной темы. Но Фелицитата Васильевна и сама, как видно, не хотела лишний раз касаться болезненного для нее вопроса, а потому спросила:
— Вы надолго к нам? Тут про вас разное говорят, будто бы с ревизией прибыли, начальство побаивается, как бы не доложили потом в столицу обо всем, что у нас творится.
— Полноте, какая ревизия? Мне нужно для работы кой-какие данные собрать о вырубке лесов, об отлове рыбы, о запашках, сколько хлеба собирают. Одним словом, сухая цифирь.
— Не скажите, смотря как эту цифирь повернуть. Иная цифирка может начальственному лицу должности стоить, а то и под тюремный срок подвести.
В это время горничная девушка вкатила столик, уставленный различными закусками, и начала расставлять перед Дмитрием Ивановичем. На тарелках была холодная говядина, заливная осетрина, соленые огурчики, тушеный картофель, соленые грибочки и прочие сибирские деликатесы, о существовании которых он почти забыл.
— Ну, матушка, благодарствую, уважили старика, даже мечтать не мог о таком угощении.
Фелицитата Васильевна хитро улыбнулась и ехидно спросила:
— Чего ж так редко на родине бываешь, вот когда бы сильно соскучился, давно б приехал, У вас, в Петербурге, поди, одни заморские кушанья подают, а что такое настоящая еда, давно забыли…
Менделеев хотел было возразить, но счел за лучшее согласиться, потому кивнул головой и попросил:
— А чайку заварить можно будет?
Горничная посмотрела на хозяйку, на что та недоуменно ответила:
— Так я думала, вы под хорошую закуску рюмочку-другую примете водочки или коньячку, а вам, оказывается, чай подавай.
— Нет, простите великодушно, но, кроме вина хорошего, другие напитки не приемлю. А чай для меня наипервейшее средство взбодриться с дороги.
— Как скажете, а то, глядишь, и я бы с вами рюмочку пригубила, а одна не стану. Неси чай гостю, — кивнула она горничной.
Едва Менделеев приступил к еде, как позади них распахнулась дверь, и в зал вошел купец Сыромятников, а следом за ним мужчина лет тридцати, с лихими, чуть завитыми, усиками. Они подошли к ним, при этом Менделеев заметил, что Фелицитата Васильевна сжала губы и наморщила лоб, пытаясь сдержать неудовольствие от появления незваных гостей, но промолчала.
— Прошу меня извинить, уважаемая хозяйка, и вы, Дмитрий Иванович, но в силу обстоятельств нам не удалось договорить, а потому явился с предложением: не хотите ли родные места посетить? Это я про Аремзянское село говорю.
Он словно читал мысли Менделеева, который едва ли не каждый день вспоминал детские годы, проведенные в имении родителей, когда у него не было никаких особых забот, кроме как лазать с деревенскими мальчишками по лесам и оврагам, купаться в речке, удить рыбу. И все это крепко врезалось ему в память, хотелось повторить, но он понимал, подобное невозможно, и тем не менее не мог подавить в себе желания хоть разок побывать в тех краях. Поэтому он с готовностью ответил:
— Это вы точно говорите, очень хотелось бы. Думал извозчика нанять, одному поехать, а тут вы с лестным предложением, не могу отказать.
— Вот и чудненько, — просиял Сыромятников, — как надумаете, отправьте кого-нибудь ко мне в контору с запиской, подъеду, как прикажете.